Ильмурад готов был уже вступиться за любимую, но Язбиби энергичным жестом запретила ему приближаться к ним. В этот же миг соседка-молодуха бросилась между матерью и дочерью и, ухватив старую за руки, зашептала ей на ухо:
— Возьмите себя в руки, мать! Побойтесь бога! Вспомните про судный день!..
— Убирайся, рабыня!
Донди ловко извернулась и ногой пнула молодую женщину в бок.
Та схватилась за живот и отпрянула.
— Тетушка, — попробовал все-таки урезонить разбушевавшуюся старуху Ильмурад. — Опомнитесь! Ведь Язбиби ваша дочь. Как же можно так истязать свое дитя?
— А! Ты еще здесь, самозванец! — И, выпустив из рук косы дочери, Донди бросилась на Ильмурада. — Прочь отсюда!
Но этот коренастый, симпатичный парень в модном сером костюме даже не пошевелился. Он лишь с тоской в глазах смотрел на Язбиби. И, как ни странно, спокойствие молодого учителя подействовало на старуху. Внезапно она круто повернулась и обрушила удары, предназначенные Ильмураду, на своего Юсупа.
— Ну, чего стоишь, разинув рот? — завизжала она. — Дай ему по морде!
Юсуп кивнул брату. Ахмед подошел вплотную к Ильмураду и заорал, выпучив глаза:
— Ты что, глухой? Не слышишь, что было сказано?
— Не слышу! — решительно ответил Ильмурад.
— Ахмед! — растрепанная, простоволосая Язбиби мгновенно оказалась между ними. — Ахмед, не бери на себя лишнего!
— Отойди, бессовестная!
— Не отойду!
Грубо оттолкнув сестру далеко в сторону, Ахмед прыгнул на веранду и схватил лежавший там ржавый топор. С криком: "Вай! Вай!.." — женщины и ребятишки бросились врассыпную.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в то же мгновение из темноты не прозвучал гневный голос Шасолтан:
— Ахмед! Брось топор! Немедленно брось!
Шум возле дома затих не сразу, но Илли Неуклюжий так и не показался.
Только непомерное самодовольство помешало Ханову вовремя заметить, что вокруг него внезапно образовалась зловещая пустота.
Шекер так и исчезла. Впрочем, беспокоиться за нее не было оснований — скорее всего она отправилась к матери в Ашхабад. Куда же еще она могла деться?
Здесь Ханов не ошибся. В ту злополучную ночь оскорбленная до глубины души женщина думала только о том, как бы поскорее уехать из опостылевшего ей дома. Наскоро собрав кое-какие пожитки, она, не дожидаясь утреннего самолета, отправилась на вокзал и села на какой-то транзитный поезд, идущий в сторону Ашхабада.
Конечно, на первых порах несчастной Шекер пришлось в Ашхабаде несладко. Родня встретила ее неласково и сразу осудила за безрассудство. И больная мать, и старший брат, многодетный инженер, в один голос стали твердить ей: "Вернись!" Однако Шекер была полна решимости постоять за свою честь и выдержала этот натиск. Больше того, она, не откладывая, отправилась на фабрику, где работала в девичестве, и вскоре снова взялась за дарак, быстро восстановив свою репутацию отличной ковровщицы.
Но всего этого Ханов пока не знал, как не знал он и дальнейшей судьбы своего водителя.
Наутро после злополучного объяснения из-за шампанского Чары молча подал ответственному секретарю исполкома клочок бумаги с наскоро нацарапанным заявлением об уходе. Чары просил срочно освободить его от работы по семейным обстоятельствам.
Ответственный секретарь, человек рослый, усатый, веселый, но крайне медлительный, за что и был прозван начальством Мямлей, на этот раз проявил должную оперативность. Уж он-то понимал, что такое дело откладывать нельзя. Через пять минут заявление Чары лежало у Ханова на столе. Председатель райисполкома, прочитав его, слегка поморщился, но, поскольку в заявлении ничего не говорилось о факте рукоприкладства, почел за благо удовлетворить просьбу своего шофера и тут же наложил резолюцию: "Согласен. Произвести расчет. Ханов".
Через несколько дней Чары уже работал бульдозеристом на месте будущего огромного водохранилища и благословлял судьбу, которая не только избавила его от грубых выходок начальника-самодура, по и послала ему высокие заработки, не говоря уже о гордом звании строителя великого канала.
Разумеется, для бегства Шекер и ухода Чары были некоторые основания, даже на взгляд самого Ханова. Но почему вдруг взъерепенилась его всегда покорная секретарша, он так и не понял. Как могла она покинуть председателя райисполкома, и притом без всякой на то причины!
Между тем причина была. Когда у Караджи Агаева случился тяжелый сердечный приступ, а товарищ Ханов даже не счел нужным остановиться возле потерявшего сознание и бессильно распростертого на полу человека, в этой старательной, безропотной женщине внезапно что-то надломилось. Никакая сила уже не могла бы заставить ее работать с таким безжалостным начальником. На следующий день она, с неожиданной для нее самой смелостью, положила перед Хановым заявление.
— Ничего не понимаю! — искренне изумился он и второй раз пробежал по бумаге глазами. — С чего это ты вдруг надумала уйти?
