– Вы же не серьезно, – произносит Энджел. – Вы же знаете, что это будет выглядеть так, будто вы действительно гомофобные засранцы, которыми вас все считают, верно? Потому что это именно то, кем вы являетесь.
– Повторяю, мы в
– О, не надо! – восклицает Джон. – Рубен нам все рассказал. Сообщил, что вы давили на него, чтобы он скрывал свою ориентацию в течение многих лет.
– Ничего подобного. Мы просто дали Рубену совет, и он согласился подождать идеального момента…
– Который так и не наступил! Папа, ты хоть понимаешь, как все плохо? Ты заставил его отрицать то, кем он является! А потом ты пытался провернуть то же самое с Заком!
Джефф сжимает кулак, а затем расслабляет его.
– Я не буду спорить с тобой, Джон. Рассказав о том, что Рубен и Зак сделали в прямом эфире – что явно было преднамеренной уловкой, – ты опорочил нас, и мы будем требовать компенсации.
У нас контракт с
– Вы не можете этого сделать, – говорит Рубен. Я слышу удивление в его голосе, потому что он умен и знает, что все это неправда.
Джефф усмехается.
– Ты еще узнаешь, что можем.
Я оглядываю комнату.
Джеффа поддерживает целая команда лучших юристов в мире. Джон, Рубен и Энджел выглядят такими юными по сравнению с ними.
Мы проиграли.
И мы заперты в ловушке с теми самыми людьми, которые собираются нас сломать.
– О чем ты только думал?
Я поднимаю усталый взгляд на маму, которая с раскрасневшимся от гнева лицом встречает меня у двери.
– Не знаю, – честно отвечаю я.
Единственный ответ, который я могу дать, бесполезен. Я не думал ни об условиях нашего контракта, ни о том, что на меня могут подать в суд, ни о том, к чему приведет в итоге мое отстаивание личных границ. Если бы я хорошенько все обдумал, я бы придерживался сценария и просто объявил о своих отношениях с Заком.
Вместо этого я все испортил. Уничтожил нас.
– Мне жаль, – говорю я.
– Ему жаль.
Ее слова превращаются в гудящий фоновый шум. Мои глаза пробегают мимо матери и осматривают гостиную, пока она истошно кричит. Пусто. Отца здесь нет. Не то чтобы он вмешался, если бы был рядом.
А кто бы мог это сделать?
Кто прикроет меня, если родители не станут этого делать? Если руководство не поможет? Если моих друзей не будет рядом?
Я снова перевожу взгляд на маму. Она насмехается надо мной, вскидывая руки вверх, и кричит так громко, что соседи наверняка слышат.
Слова бурлят в сознании.
А затем плотину прорывает.
– Прекрати! – ору я, снова сфокусировавшись. – Я знаю, ладно? Я понимаю, что совершил глупость, но это случилось! И это произошло не просто так!
– Ты стоишь здесь и
– Мне не нужны твои крики, – я прерываю ее. – Прямо сейчас мне нужна твоя поддержка. Я не гребаный идиот. Я знаю, что случилось! И последнее, что мне сейчас нужно, это услышать все то же самое от тебя!
– Ну, знаешь что, Рубен, дело не только в тебе…
– Сегодня это так, – кричу я в ответ. – Я только что открылся миру, а мои менеджеры подали за это в суд! Это значит, что в этот раз все дело
– Так же, как и вся твоя жизнь, верно?
Одновременно меня поражают три вещи.
Во-первых, невероятное чувство того, что я, наверное, впервые в своей жизни сказал то, что действительно думаю, находясь в этой квартире.
Во-вторых, мой крик в ответ на ее нападки не усугубил ситуацию. Кажется, она едва заметила, что я сопротивляюсь. Комната не воспламеняется. Мама не собирается причинить мне физическую боль. Она просто кричит, как и всегда. Это ужасно, но не настолько, как тогда, когда я не мог постоять за себя.
В-третьих, я не обязан стоять здесь и выслушивать ее крики, если мне этого не хочется.
Поэтому я поворачиваюсь на пятках и выхожу обратно через входную дверь.
– Я иду гулять.
Я захлопываю перед ее лицом дверь, прежде чем она успевает что-либо возразить.
Некоторое время я сижу в парке, наблюдая за тем, как медленно садится солнце. С наступлением темноты страх начинает скрести в груди призрачными когтями.
Но даже если это так, я могу снова уйти. Могу пойти в отель, могу заглянуть к Джону, могу даже поехать к Заку в Портленд.
Уехать – совершенно нормально.
Поэтому, подбадривая себя этой мантрой, я возвращаюсь домой.
