Марк знал почти всех пацанов из района, и раздобыть координаты Германа было не сложно. Следующим вечером он не поленился доехать до казармы, чтобы растолковать козлу всё раз и навсегда.
Курсант привычно перемахнул забор, раскидистой походкой приблизился к противнику и, не шевельнув ни одним мускулом, кивнул в ответ на приветствие «Гагарина». Нет, драться с ним Марк даже не думал, хотя это была бы большая удача, если бы Герман врезал ему первым. Вместо этого, глубоко затянувшись и выпустив под ноги дым, Марк угрожающе произнес:
– Я тебе один раз скажу, а ты постарайся сразу вникнуть. Она моя, и любит она меня, а с тобой она просто мне мстит. Так что отвали, пока она не увидела в тебе ничтожество, которое сейчас вижу я, – с максимальным присутствием духа произнес Марк, развернулся и исчез за углом.
Опустим подробности о том, чего стоило Герману удержать себя от рукопашной и уж тем более от ответа. Он разбил потом руки в кровь об какого-то первого попавшегося гопника, затем залил в себя несчетное количество какого-то мерзкого пойла до самой отключки.
После декабрьского свидания разлученные долго не виделись.
– Почему?! – Кира никак не могла понять, что это за сюрреалистические отношения, когда так заразительно вместе и так внезапно долго безжизненно врозь. Не могла же она сама всегда ему себя подносить на блюдечке. Не могла же она с чемоданом явиться к тете Симе с фразой «теперь я буду здесь жить». Он пропал, совсем пропал из ее жизни, а Марк, видя ее пустые глаза, понимал, что Герман его услышал.
Прошла зима и лето. Что значит жить без завтрашнего дня целый год? Знаете, каково это? Кира пробовала научиться жить как все. Девушка засыпала с чувством, что Герман отказался от нее еще до того, как захотел довериться и взять ее за руку. Она продолжала жить с Марком, утопая в бытовом кошмаре «коммунальной квартиры», в которой за закрытыми дверьми, с раздельными полками в холодильнике и графиком уборки общих зон, жили мама и сестра Марка с трехлетним ребенком. Уже в том невеликом возрасте Кира интуитивно чувствовала, что от мужчины ничего хорошего ждать не надо, что с ним вступают в отношения, априори зная, что он предаст, что он враг. Революция, Гражданская война, Первая мировая война, Великая Отечественная, репрессии, 90-е. Мужчины всё время умирали, они оставляли женщин одних. Историческая память пульсировала обидой внутри нее, подкрепленная разводом родителей и алкоголизмом дедушки. Да, она жила с Марком, но ничего хорошего от него не ждала. Более того, в любой момент была готова принять удар от его слабостей.
Время шло зачем-то, тянулось однообразными вечерами, пока новая случайная встреча не столкнула любящих лицом к лицу. В такую вот случайность сложно верить, ну, не бывает столько случайностей. Казалось, кто-то каким-то образом будто намеренно подстраивал все события, относящиеся к Герману.
В тот день Марк с Кирой ждали маршрутку. Им было лет по двадцать. Стояли в очереди, обсуждали телевизор или диван. Герман подошел, встал в хвост. Кабина забилась галдящими и дурно пахнущими пассажирами, молодежь села последней друг напротив друга. Вот это была засада. Колени Германа и Киры почти соприкасались, девушка в ужасе опустила глаза и еле слышно сказала: «Привет». Герман кивнул. Марк тут же принялся демонстрировать свои права: накинул на плечи гражданской жены свой пиджак, когда почувствовал локтем, что Кира дрожит. Обнял. Завел разговор о планируемом отпуске. Девушка не поддержала его энтузиазм и попросила перенести разговор на потом. А Герман, бедный Герман. Он был похож на живого покойника. «Спорт-экспресс», нервно сжатый обоими кулаками, испытал на себе всю боль и досаду своего обладателя. Так они и сидели все двадцать минут молча до пункта назначения. Двадцатиминутная китайская пытка.
Разумеется, Герман не переставал вылезать из всех тяжких. Он вымещал ее из памяти всеми возможными способами, насколько хватало фантазии. А Кира всё ждала, и ждала, и дождалась-таки дезинформированного Германа под окнами его же собственного дома. Она просто пришла туда, села на скамейку и сказала себе, что не уйдет, пока не загорится свет в его окне. А потом она поднимется и останется навсегда.
Поздняя осень, дождь, стемнело. Девушка сидела под зонтом и курила одну за другой. На исходе третьей к соседней скамейке приблизились женский и мужской силуэты. Его мурлыкающий голос, обращенный к спутнице, ошпарил кипятком Киру изнутри. Она не верила, она не хотела верить, что это был он. Ее колотило, но она нашла в себе силы выдавить: «Добрый вечер, господа! Кажется, нам втроем здесь будет тесно!» – по-пацански тремя пальцами щелчком пульнула бычок и быстро устремилась прочь.
