– Еще раз прошу прощения! Нас неверно информировали… Однако давайте перейдем к сути нашего знакомства. От некоторых очень уважаемых мною людей я услышал о некой комической итальянской песенке, исполненной несколько дней назад на концерте в этой больнице.
– Госпитале…
– Да-да, простите! Так вот, мы с господином Кошевским решились нарушить ваш покой покорнейшей просьбой. Не будете ли вы так любезны ознакомить нас с данным произведением – хотя бы в письменной форме, – дабы мы могли прославить сие достойнейшее творение на стезе лицедейства? Дело в том, что Александр Дмитриевич снискал себе славу не только непревзойденного артиста оперетты, но и исполнителя комических куплетов. Узнав же о вашей «Голубой канарейке», он загорелся желанием познакомиться с автором и получить ваше соизволение на исполнение песни.
– Видите ли, господа, я не являюсь автором этой песни… – Пауза, взятая мною под видом нерешительного молчания, на самом деле была вызвана совсем другой причиной…
Черт! Чего бы такого соврать? Воспользуюсь готовой отмазкой!
– В детстве, когда мы жили во Владивостоке, я услышал эту забавную песенку от итальянского моряка. Моя няня (во вру – няня) была так любезна, что записала ее на память (гы! – суровый однорукий дядька-казак, записывающий песенку на итальянском, живо промелькнул перед моим внутренним взором). – Переведя дух, я продолжил: – Однако я с радостью передам вам эту песню – ведь в исполнении столь выдающегося артиста она заиграет новыми красками.
На том и порешили…
На следующий день мне доставили нотную тетрадь, а еще через день меня вновь навестил Кошевский. На этот раз в сопровождении оркестратора (так он и выразился) театра «Аквариум» господина Пухлевского Евгения Антоновича, который на самом деле оказался Евно Абрамовичем.
Вместе мы обсудили тонкости исполнения «Блю канари» на различных инструментах, а Пухлевский пообещал представить конечный результат на мое рассмотрение через несколько дней.
Ладно, посмотрим, что у них получится!
Со всеми этими музыкальными хлопотами время пролетело незаметно. Близилось 15 сентября и очередная эвакуационная комиссия, которая решит мою дальнейшую судьбу.
Я морально готовился к скорому отбытию на фронт…
Хотя на самом деле фронт не покидал меня все это время – он был со мной, таясь где-то в глубине души. Стресс, который испытывает человек на войне, становится как бы частью его сознания. Психика адаптируется к экстремальному состоянию, да так, что на обратный процесс уходят годы.
Однажды я все это уже пережил – в той прошлой жизни, в будущем 1995 году… Различия все же есть. Тогда я был моложе, глупее и бесшабашней. И война была иной… И понимал прекрасно, что с моим ранением меня комиссуют.
Тут все иначе…
Даже со стороны заметно, что офицеры, готовящиеся к повторному отъезду на фронт, меняются с приближением решающей даты: кто-то становится более задумчив и молчалив, кто-то излишне воинствен и шумен. Люди готовятся вновь стать актерами страшного спектакля Великой войны: бессмысленного и беспощадного…
Что-то я размяк, разнюнился. Настроение с утра поганое, что-то гложет внутри непонятное. Тянет и не отпускает.
И погода отвратительная – еще с ночи зарядил дождь. На улице сыро и холодно, и отправиться на прогулку нет ни желания, ни возможности.
Сидя у окна, я отстраненно наблюдаю за барабанящими по стеклу крупными каплями, будто размывающими вид из окна на сентябрьскую Москву.
В таком мрачном настроении ожидаю приезда матушки – сегодня среда, отведенная, согласно условному внутрисемейному графику, для посещения меня, болезного.
Из дождливого марева вынырнула пролетка и остановилась под окнами госпиталя. Это не ко мне гости? Не разберу – кто? Приехавший укрылся под зонтом и заспешил ко входу в нашу богадельню, оставив извозчика мокнуть в ожидании.
Раз извозчик ждет, то посетитель к нам явно ненадолго, а значит, не ко мне.
Как оказалось, я ошибся.
В коридоре послышался торопливый перестук каблучков, перемежающийся с чьими-то тяжелыми неторопливыми шагами, скрипнула дверь, и в палату вошла наша Мэри.
– Александр Александрович, к вам посетитель!
В распахнутую дверь как-то боком просочился крупный бородатый мужик в сером кафтане, теребивший в руках смятый картуз.
Я с некоторой задержкой, но все же узнал в нем нашего дворника из Ермолаевского переулка – Архипа Герасимова.
– Здравствуйте, стало быть, Ляксандра Ляксандрыч! Меня барыня послала, чтобы я, стало быть, вам сообчил…
– Здравствуй, Архип… Чтобы что сообщил?
– Стало быть, старая барыня, бабка ваша Ирина Натольевна, – дворник вздохнул и размашисто перекрестился, – нынче под утро преставилась…
Дом. Милый дом…
Желтый особняк с белой лепниной на фасаде и маленьким садиком за кованой чугунной решеткой.
Фамильное гнездо в двух шагах от Патриаршего пруда или, если точнее, от бульвара Патриаршего пруда. Городская усадьба конца XIX века, если говорить официально.
Этот дом построил мой дед – генерал-майор Николай Егорович фон Аш на месте пепелища, оставшегося от дома Бриткиных[134], уничтоженного пожаром в 1884 году.
