– Ну да! По железной дороге повезли нас на Млаву. Там полк весь остался, а нас, раненных, дальше повезли – до Варшавы. Там еще, почитай, две недели в госпитале лежал. Тут приказ пришел – мол, «наградить Георгием, с повышением в чине». Прямо в палате крест вручили, поздравили всяко, а потом на комиссию. И вышла мне, стало быть, полная отставка по увечью. Бумаги дали, что негодный я, и в Москву отправили. Пока на поезде добирался, маялся всю дорогу – куда себя деть? В приказчики теперь не возьмет никто – кому кривой в лавке нужен? В Мышкин воротиться? Дык я ж с двенадцати лет в Москве по торговой части служил – дома-то, почитай, уж и забыли все. Мамка с тятькой померли, а у брата старшого детев мал мала меньше. Куда им еще нахлебничек-то? Вот и думай – то ли в поденщики идти, то ли по церквам побираться.
– Да уж… – только и смог сказать я в ответ на сие немудреное повествование.
– Приехал, стало быть, я в Москву, – продолжил Савка, – и в Казенную палату двинул – пенсию справить и поощрение орденское. Туды-сюды по комнатам побегал, а в одной такой комнате – офицер сидит. Капитан. И говорит, что приказ такой есть – увечные воины, кои желают и далее служить в войсках во благо Отечества, могут прошение подать в Особый комитет[143] и поступить на нестроевую службу. Я маленько подумал да и попросил рассказать, где этот самый Комитет сыскать. Ну а там уже все просто было. Направили меня к месту моей прошлой службы – в наш Московский гренадерский. С тех пор и служил при арсенальной комнате. Вот так…
– Теперь, надеюсь, тебе повеселее служить будет?
– С вами, Алексан Алексаныч, и вправду веселее будет! Привык я с вами… Вы не сумлевайтесь, я не подведу!
– А я и не сомневаюсь!
Извозчик остановился у кованой калитки нашего дома. Я расплатился и приглашающе махнул рукой:
– Вот, Савка, это мой дом! Идем…
Офицеры нашего батальона, расположившись в так называемой «штабной комнате», обсуждали текущие дела.
На без малого восемь сотен солдат и унтеров офицеров было всего шестеро, считая подполковника и адъютанта. Время от времени компанию нам составлял наш батальонный доктор Остап Никандрович Борисов – сухощавый и глуховатый мужчина лет около пятидесяти.
Со своими сослуживцами я сошелся легко, в основном в силу прошлого жизненного опыта, ибо работа юриста подразумевает умение «просчитать» клиента.
Командиром первой роты был поручик Беляев – любимчик нашего Озерковского. Заносчивый и нелюдимый тип, к тому же хам и матерщинник, не упускавший случая пораспускать руки в отношении подчиненных. На его бледном узком лице, казалось, навечно застыло брезгливое выражение.
Второй ротой командовал поручик Пахомов – румяный и вечно сонный вьюнош весом никак не менее семи пудов. Точнее, «командовал» – это не то слово. То слово – это «числился». Командовал за него фельдфебель, а Пахомов вел бухгалтерию, ел, спал и разглагольствовал о лошадях. Как его занесло в гренадеры, мне было непонятно – ему бы в кавалерию податься. Хотя, конечно, при таких габаритах его никакая лошадь не выдержит.
Третьей роте повезло больше, чем первым двум. Ибо начальствовал там подпоручик Сороковых – балагур и весельчак с обаятельными ямочками на щеках. Фронтовик, как и я, он, помимо «Анны», имел еще и «Станислава». В запасном батальоне оказался волею бюрократов из штаба округа, ибо в тылу откровенно скучал, не зная, к чему себя применить. Вся его бурная энергия расходовалась исключительно на шутки и розыгрыши, мишенью которых обычно был флегматичный Пахомов.
Больше всех, несомненно, повезло четвертой роте, потому как командовать ею назначили умелого и скромного меня.
Сейчас господа офицеры были заняты – обсуждали обстановку на фронтах у нас и у союзников.
На начало ноября 1917 года ситуация была несколько отличной от той, что я помнил из читанных когда-то книг о Первой мировой войне.
На Северо-Западном фронте, где мне посчастливилось воевать, русская армия не смогла продвинуться на север дальше линии Мариенбург-Бартенштейн-Вейлау. Таким образом, задача отрезать восточно-прусскую группировку германских войск и выйти к морю с захватом Эльбинга и окружением Кенигсберга выполнена не была. Левый фланг Северо-Западного фронта проходил по восточному берегу Вислы.
На западе русские войска вышли и закрепились практически по линии государственной границы. Кроме того, были заняты районы Юго-Восточной Силезии от Оппельна и далее на юг вдоль Одера и до австрийской границы. Попытка прорыва дальше на юг – на Ольмюц, во внутренние районы Австрии – была остановлена только ценой чудовищных потерь австро-венгерских войск. По сути, двуединая монархия еще могла как-то трепыхаться, воюя с итальянцами, но возможности вести какие-либо наступательные операции на русском фронте не просматривалось.
