Старик проворно выдернул лом, привязанный веревкой к стойкам полозьев, воткнул его снег у ног штабс-капитана, следом извлек совковую лопату, насаженную на прочный, до блеска отполированный черенок.
– Погоди, ваше благородие, сейчас я определю, где лучше могилу рыть. – Старик подхватил лом, отошел метров на пять, ткнул им в землю; под тупым краем лома чугунно ухнула земля; старик Еропкин мотнул головой отрицательно, отошел метров на десять вправо, снова ткнул ломом в землю. Опять отрицательно мотнул головой.
Мимо продолжали тянуться подводы – возки, накрытые и меховыми полостями, добытыми в деревнях, в которые по пути заворачивала отступающая колонна, и брезентовыми пологами, и с кузовами, сделанными из досок и одеял. Вот проскрипела мерзлыми колесами телега, ее тянула несчастная лошадь, которая выбивалась из сил, стараясь поспеть за общим потоком, понимала – отставать нельзя, дергалась, хрипела, ее нещадно лупил кнутом чернобородый бровастый мужик. Старик Еропкин перестал стучать ломом в землю и крикнул чернобородому:
– Эй, малый, у тебя лошадь через двести метров свалится, дальше будешь тащить телегу сам.
Чернобородый втянул голову в плечи:
– Да она ленится!
– Не ленится, а силенок у нее нету, чтобы такого борова, как ты, вместе со скарбом волочь… Лучше сойди с телеги, помоги лошадке. А в ближайшей деревне, за порогами, купи сани. Не жмись, малый, деньгу в одежду не зашивай!
Чернобородый выругался, взмахнул было кнутом, но тут же сунул кнут под себя и проворно соскочил с телеги. Старик Еропкин застучал ломом дальше, будто дятел: стук-стук-стук…
Павлов вновь вернулся к Варе, приложил ладонь к ее лбу. Лоб был горячим. Штабс-капитан вновь накрыл лицо Вари полостью, оставил только небольшую щелку для дыхания.
Ильин лежал рядом и стонал. Штабс-капитан подошел к нему, склонился над прапорщиком. Тот находился в сознании, мелкое звенящее облачко поднялось над ним – прапорщик шевельнул губами, позвал Павлова.
– Что, Саша? – спросил тот.
– Я очень скоро умру, – донесся до Павлова едва различимый шепот, – осталось совсем немного…
– Саша, на эту тему я с вами даже говорить не буду, – грубовато, с напором произнес Павлов, – не буду и не хочу.
– Я это чувствую, – прошелестел Ильин, – ощущения мои меня еще никогда не обманывали. Обещайте мне сделать одно…
– Что, Саша?
– Матери моей напишите… Расскажите, где я похоронен. Кончится война – она приедет ко мне… на мою могилу… Я этого очень хочу. – Ильин слабо шевельнул головой, захрипел и смолк.
По мелко трепещущим ресницам, которые словно пытались склеиться друг с другом, но никак не могли – что-то не получалось, было понятно: прапорщик еще жив.
– Саша, Саша, – глухо и тяжело, с болью, зримо шевелившейся в нем, пробормотал штабс-капитан и умолк.
А старик Еропкин продолжал гулко ухать ломом в промороженную твердь берега, окутывался паром, топотал ногами – на одном месте стоять было нельзя, катанки примерзали, и снова взметывал над головой торец лома, всаживал «струмент» в землю.
Наконец удары его сделались мягкими, влажными, чавкающими, и старик обрадованно провозгласил:
– Нашел! Нашел место для Дремова!
Копать совковой лопатой было трудно – ею хорошо только землю выгребать из ямы да отшвыривать в сторону, что для такой лопаты в самый раз, а вот втыкаться в твердь, рубить – сто потов сойдет, прежде чем отвалишь какой-нибудь тяжелый ломоть. Павлов работал ожесточенно, стиснув зубы, косился в сторону – на берегу Кана, среди беспорядочного нагромождения льда обнажилось буйное течение; с визгом съехав со скользких камней, оно ломало, кромсало спрессованную шугу, припечатывало ее к берегу, склеивало огромные куски – получались целые горы, обойти которые можно было только по узкой кромке; сани там выстроились в длинную череду, шмыгали одни за другими мимо людей и растворялись в сером утреннем мареве.
Люди продолжали рыть могилу умершему солдату, такому же христианину, как и они, – сочувствовали Дремову и одновременно завидовали ему: отмаялся человек, больше не будет мучаться.
Последним мимо Павлова с дедком прошмыгнул возок с дырявым верхом, заткнутым желтым пуком соломы, возком управлял редкозубый малый в волчьем малахае. Зубы у возницы торчали в разные стороны, были крупные, их никак не могла прикрыть мелкая верхняя губа, и малый этот выглядел сущим людоедом, все время державшим наготове свою страшную пасть.
Берег опустел. Старик Еропкин оставил лом, выпрямился, хватил запаренным ртом морозного воздуха:
– Ух-ху-у! Совсем ушомкался. Передохни, ваше благородие!
Штабс-капитан протестующе мотнул головой: от колонны отрываться нельзя, можно безнадежно отстать, батальон его также не должен оставаться без командира – хоть там и имеются офицеры, но все равно командир есть командир… Павлов подцепил лопатой неувертливый валун, тот проворно соскочил с лопаты, шлепнулся в желтую мякоть, которую не брал мороз, штабс-капитан подцепил его снова, стиснул зубы, поволок из ямы по стенке наверх, но тот снова сорвался. Павлов выругался, разогнул спину. Глянул в сторону ушедшей колонны.
