Долго сидел Каппель в своем вагоне, держа в руках письмо, пришедшее из Самары, потом покачал головой и разорвал бумагу.
Спали в лесу – старик Еропкин, наломав побольше веток, устроил Варе мягкое ложе под телегой, накрыл его брезентом, вместо одеяла дал чистую легкую дерюжку.
– Берите, берите, барышня, не гребуйте, – слово «брезгуйте» Еропкин произносил на деревенский манер «гребуйте», – не обижайте старика.
– Так тепло ведь, Игнатий Игнатьевич, – пробовала отбиться Варя.
– Это сейчас тепло, а под утро, на рассвете, знаете как куковать придется? Туман приползет – o-o-o! Сентябрьские туманы злые, так что берите дерюгу, барышня, не стесняйтесь.
Себе дед устроил постель по другую сторону телеги, улегся, поохал немного и затих.
Было слышно, как где-то неподалеку в ветках высокого дерева покрикивает недобрым голосом ночная птица да на поляне пофыркивает, перебирая землю спутанными ногами, конь. Дед его вообще хотел привязать вожжами к стволу дерева, но потом понял – конь останется голодным, не наестся и не отдохнет, потому натянул ему на ноги путы и пустил пастись.
Павлов остался лежать в телеге. Вечером ему сделалось хуже, он начал бредить, дед посмотрел на него озабоченно, покхекал в кулак и, подхватив котелок, исчез в кустах. Вернулся, приминая пальцами в котелке свежую траву, отдал котелок Варе:
– Это надо вскипятить и отваром напоить поручика.
– Что это?
– Хорошая трава. Снимает разные воспаления, отсасывает гной, если тот заводится внутри. В общем, приносит облегчение.
– Костер разводить можно, Игнатий Игнатьевич? Никто нас не обнаружит по огню?
– Можно разводить. Только в ямке где-нибудь, под корнями упавшего дерева. А в огонь старайтесь сушняка набросать, чтобы дыма было меньше. Впрочем, чего это я? – неожиданно засуетился старик. – Командую да командую. Будто я – поручик, а не он, – дедок оглянулся на беспамятного Павлова, – я и сам костер разведу не хуже. Налейте в котелок воды, прямо в траву…
Поручику от отвара действительно сделалось лучше. Он открыл глаза, обвел ими темное небо:
– Где я?
– На ночевке. Мы остановились на ночевку в лесу.
Павлов озабоченно приподнялся на локте:
– Никто больше не появлялся? Бандитов не было?
– Нет.
– И красных не было?
– Не видели.
Напряженное лицо поручика смягчилось, он откинул голову на сложенное вдвое рядно. Через несколько минут забылся. Собственно, это было не забытье, а сон.
К утру действительно сделалось холодно – на лес наполз тяжелый, пронизывающий до костей туман, ночная птица, нервно вскрикивавшая до самого рассвета – она тщетно старалась подозвать к себе кого-то, – умолкла. Туман свалился на лес сверху – вначале пропали растворившиеся в белой влажной плоти макушки деревьев, потом ветви, устремлявшиеся вверх, к макушке, затем ветки, растущие внизу, и наконец он ватным одеялом накрыл телегу. Поручик зашевелился, телега под ним скрипнула, он застонал.
Варя мигом проснулась и, поднявшись на ноги, нависла над телегой:
– Вам плохо?
– Нет, – поручик мотал головой, – чувствую я себя много лучше, Как чувствую и другое…
– Что именно?
– Опять будет стрельба.
Павлов как в воду глядел. Едва, наскоро перекусив, они выбрались из леса, как старик Еропкин, привстав на телеге, произнес неверяще и одновременно испуганно:
– Ба-ба-ба!
На них накатом, выстроившись в лаву, обгоняя друг друга, неслись конники. Человек семь.
– Наза-ад! – закричал поручик. – Назад в лес! Разворачивайся, дед!
Пока старик, стеная, ругаясь, разворачивал телегу, Павлов успел вытащить из-под бока винтовку. Хорошо, патрон уже находился в стволе, не надо было передергивать затвор и загонять патрон в казенник, оставалось только отжать и повернуть предохранитель… Сподручнее, конечно, стрелять из карабина, но тот находился с другой стороны телеги. Павлов поморщился – предохранитель был тугой, холодная влажная пяточка выскальзывала из пальцев, поручик, вцепился в нее буквально ногтями, втянул сквозь зубы воздух, оттянул пяточку, повернул налево и в ту же секунду, почти не целясь, ударил в переднего всадника – усатого, мордастого, с щетиной, густо обметавшей щеки.
Хоть и стрелял поручик неприцельно, а выстрел оказался метким – всадник вскрикнул и вылетел из седла; одной ногой, сапогом, он зацепился за стремя, лошадь захрапела, свернула в сторону и, перерезая дорогу другим всадникам, поволокла бедолагу за собой.
Обут был мордастый в слишком широкие сапоги – явно снял их с кого-то, не по ноге были стачаны сапожки, – через несколько метров ступня выскользнула у него из голенища, и всадник распластался на земле.
Лошадь с застрявшим в стремени сапогом понеслась дальше, врубилась в кусты, окаймлявшие лесок, и остановилась. Мирно забряцала шенкелями, потянулась к траве – зеленая травка была важнее мордастого хозяина.
Конная цепь сбилась. Поручик выстрелил вторично – мимо. Над ухом у него громко хлопнул браунинг Вари. Мимо.
– И-эх, родимые! – взревел дедок, врубаясь в лес. Под колеса телеги попал корень, горбато вылезший из земли, телега подпрыгнула. Поручик застонал от боли.
