По всему городу щелкали ножницы, верещали ножные и ручные швейные машинки. Оборванные конники Гая наряжались в новую форму. Даже кивера понадевали и похватали нашедшиеся на складе пики. Почувствовали себя казаками, въехавшими в Париж. Начальник штаба выполнил задание Гая: через два дня в Симбирске состоялся военный парад.
Наряженные в полную уланскую форму, конники лихо выделывали кренделя перед сбившейся в кучки любопытствующей публикой, пулеметчики волокли за собой тяжелые «максимы», поставленные на железные колеса, пыхтели, обливались потом, помогали себе уланскими пиками, втыкая древки в расщелины между булыжниками.
Довольны были все, кроме пулеметчиков.
Когда оркестр смолк и войска выстроились на главной площади Симбирска, Гай выехал вперед на коне, взмахнул привычно рукой.
– Храбрецы мои! – произнес он растроганно, благодарно, поправил на груди Георгиевский крест и оглядел своих конников повлажневшими глазами.
Волнение сдавило ему горло. Гай закашлялся, речь продолжил по-армянски, потом вновь перешел на русский язык, с его губ соскакивали скомканные, невнятные, картавые слова, и он снова перешел на армянский. Голос его окреп, сделался звонким, горячим. И хотя никто из собравшихся не знал армянского языка, все понимали Гая. И страстно аплодировали, когда комбриг закончил говорить.
Потом площадь взорвалась в едином ликующем крике:
– Гаю – ура!
Через два дня в городе начались грабежи: те, кто брал штурмом Симбирск, решили пощупать, какие яички, несут здешние курочки. Конники Гая, которых можно было узнать за версту по красно-синей форме, также не устояли перед соблазнительной возможностью пощипать горожан.
Тухачевский немедленно издал приказ: «Отдельно шатающихся мародеров арестовывать и расстреливать без суда; в городе должен быть водворен строжайший порядок». Среди тех, кто попал под дула расстрельной команды, были «красные уланы», протянувшие руки к чужому барахлу. Провинившиеся не верили, что их, героев штурма Симбирска, могут расстрелять. В конце концов, за них заступится сам Гай.
Но Гай заступаться за них не стал: он все хорошо понимал и к таким вещам, как мародерство, относился с брезгливостью.
В течение трех дней Тухачевский расстрелял более ста мародеров, одетых в красноармейскую форму – действовал он беспощадно.
Отдышавшись немного в Симбирске, армия Тухачевского двинулась дальше: брать приволжские города и села – Сингелей, Новодевичье, Буинск, Тетюши, Сызрань, Ставрополь-Волжский и главную здешнюю столицу, первую среди других столиц, центр Комуча – Самару.
Ленин прислал Тухачевскому благодарную телеграмму: взятие родного Симбирска было для него что манна небесная, лучшее лекарство – Ильич после этого стал стремительно поправляться; послал ли он ответную телеграмму Гаю, историки не ведают. Скорее всего, послал – Ленин был человеком вежливым.
У старика Еропкина кончились продукты.
Несколько дней они колесили на телеге по пыльным, способным укачать кого угодно дорогам, пытаясь догнать своих, но затея была тщетной, каппелевцы словно сквозь землю провалились, – трижды дед ходил на разведку в села, но там ни белых, ни красных не видели.
– Счастливые, – вздыхал старик, – ни тех, ни других не знают. Это же самое милое дело – никого не знать, никого не видеть.
– Это называется независимостью, – солидно вставила в разговор свое суждение Варя.
Поручик пошел на поправку: молодой крепкий организм взял свое.
– И бандюки перестали попадаться. – Старик Еропкин озадаченно поскреб пальцами затылок. – С ними как-то это самое…
– Что «как-то это самое»? – не поняла Варя.
– Веселее было.
У Вари невольно, словно сами по себе, передернулись плечи:
– Кому как.
Видя, что продукты подходят к концу, старик поугрюмел.
– Во всякое село за хлебом с картошкой ныне не войдешь, – народ стал дюже недоверчив: чуть что – и в пузо тебе уже ствол глядит. Деньги люди перестали признавать, с керенками, извините, барышня, уже в нужник ходят, царскими простынями также подтираются… – Дед не заметил, как от грубой речи его Варя покраснела, поручик тронул старика за руку:
– Поаккуратнее в словах, Игнатий Игнатьевич, пожалуйста.
Старик умолк, словно на ходу споткнулся, звонко клацнул челюстями, смутился, будто находился в гимназическом возрасте.
– Извините меня, дурака, – проговорил он неожиданно шепеляво, с присвистом – ну ровно бы невидимый столб, которого он не заметил, вышиб ему передние зубы. – Берут только монеты да цацки разные… Украшения с дамских пальчиков.
– У вас, по-моему, одна винтовка лишняя, – проговорил Павлов.
– Лишнего оружия не бывает, ваше благородие.
Павлов даже не стал комментировать эту фразу, он на нее просто не обратил внимания.
– В тревожное время оружие ценится не дешевле золота. Скорее – дороже. Надо одну винтовку обменять на еду. Дать в придачу пару запасных обойм – еды за это больше получим.
