Старик Еропкин покрутил головой – терять винтовку ему не хотелось. На дне телеги, под сеном, под дерюгой, совершенно невидимая и неощутимая, у него лежала новенькая, в заводской смазке, хорошо обмотанная тряпками трехлинейка. Заветную винтовочку эту старик Еропкин никому не показывал… Было удивительно, что поручик ее обнаружил. Интересно, как обнаружил, чем? Хребтом своим, что ли? Либо крестцом?
– У меня есть вот что, – сказала Варя, сунула руку в карман вязаной кофты, достала оттуда крохотную железную коробочку.
Поддела ногтем крышку коробочки. На черной бархатной подстилке лежал изящный перстенек с синим блескучим камешком.
– Сапфир, – неожиданно погрустневшим голосом произнес поручик, – очень чистый, с хорошей огранкой. Держите-ка, Варюша, это кольцо при себе.
– Сапфир этот мне дядя привез с Мадагаскара, когда эскадра Рожественского в конце девятьсот четвертого года шла на выручку Порт-Артуру, то на несколько дней заходили на остров, где производят масло еланго-еланго. – Видя, как удивленно блеснули глаза старика, Варя пояснила: – Это по части дела, к мужчинам не имеющего никакого отношения – связано с парфюмом. Масло идет оттуда прямо в Париж для производства ароматизированных жидкостей… Поставляется только в Париж, и больше ни в один из городов мира. На местном рынке дядя и купил этот сапфир, а позже, в Москве, к моему шестнадцатилетию, камень огранили и поставили в это колечко.
– Видите, Варя, оказывается, камень – не просто память для вас, это целая история. Держите кольцо при себе, пожалуйста. Его нельзя менять…
– Но если у нас не будет продуктов, я готова им пожертвовать.
– Не нужно. Игнатий Игнатьевич обменяет на продукты винтовку. Этого будет достаточно. Винтовка ныне – более ценный товар, чем украшения. Я же, как поднимусь, добуду пару винтовок в запас. На всякий случай.
– Запас карман не трет. – Старик Еропкин крякнул. Расставаться с винтовкой ему очень не хотелось. Но и выхода другого не было. Поручик прав – винтовку надо обменять на харчи, не голодать же. Варино колечко трогать нельзя. По лицу деда пробежала тень, глаза посветлели. Он вновь вздохнул. – Только где его взять, запас-запасец этот?
– Найдем. Война любит всякие неожиданности, иногда такие подарки преподносит – м-м-м!
– Ладно, – согласился с поручиком старик, вытащил спрятанную винтовку, стянул с нее тряпки и ловко подкинул в руке. – Не карабин, конечно, в два раза тяжелее, но зато бьет так, как карабин не бьет… Не хуже пушки.
Остановились в лесочке неподалеку от богатого, поблескивающего жестяными крышами села: раз есть такие крыши – значит, люди здесь живут в достатке. Дед Еропкин соскочил с телеги, встал за куст, вгляделся в дома.
– Тихо уж больно, – сказал он, поежился. – Даже собаки не лают.
– Сытые, потому и не лают.
– В богатых селах люди живут жадные. Ну что, будем испытывать судьбу, ваше благородие, или нет?
– А почему бы и не испытать?
– Тревожно как-то… И тишь эта странная.
– Если бы вы знали, как я не люблю тишину. Самое противное, что может быть на фронте, – это тишина.
– Ладно, – решительным тоном произнес, старик, подкинул в руке винтовку, сунул в карман две запасные обоймы. – Ждите меня с куренком, картошкой и двумя караваями хлеба.
Он еще раз выглянул из-за куста, перекрестился и боковой тропкой, в обгиб леса – тропка эта была хорошо обозначена, люди ходили по ней часто – двинулся в село.
Погода испортилась, хорошие деньки с серебристой паутиной и угасающим теплом бабьего лета остались позади, в кустах оживленно тенькали синицы, эти птички обязательно оживают, делаются говорливыми, когда наступает осень. Поручик и Варя смотрели вслед старику Еропкину, тот взгляд их чувствовал, старался держаться гоголем, походка его была прямой, как у молодого, голова весело вздернута.
Машинально подняв руку, Варя перекрестила его узкую, с выступающими лопатками спину.
Синицы стаей поднялись в воздух и исчезли. Сделалось тихо. Поручик поморщился: опять эта отвратительная тишина. Он повернул голову, увидел совсем близко от себя лицо Вари, услышал, как в ключицы его больно ударило внезапно заколотившееся сердце.
– Варя, – проговорил он и умолк.
Девушка взглянула на него выжидательно. В следующий миг у нее насмешливо дрогнули губы, в глазах задвигались, заполыхали крохотные огоньки. Взгляд сделался лучистым. Но через несколько мгновений глаза затуманились, в них вспыхнуло что-то яркое и погасло…
– Варя, – вновь тихо, с просительными нотками проговорил поручик и вновь умолк.
На лице у него появилось мучительное выражение, будто у гимназиста, который, стоя у доски, силится что-то вспомнить, произнести заветные слова ответа, но не может – у него скован язык, скованы мозги, сковано все – таким беспомощным, немым ощутил себя и поручик Павлов.
– Что? – угасающим шепотом отозвалась та.
Павлов боролся с приливом щемящей нежности, схожим с теплым морем – в море этом можно было утонуть, – беззвучно шевелил губами и удивлялся тому, что с ним происходит.
