Из толпы митингующих раздалось горластое, громкое:
– Смерть белогвардейским бандитам!
Председательствующий поправил очки на носу.
– Это был ловкий пропагандистский трюк. Каппель – мастер запудривать населению, извините, мозги. Нас не обмануть.
– Смерть белогвардейским бандитам! – вновь кто-то зло прокричал из толпы.
Каппель присмотрелся к лицам красноармейцев – лица их были нормальные, неозлобленные, некоторые, вроде бы, даже знакомые, – и стал пробираться поближе к помосту.
Вдруг один из красноармейцев, словно что-то почувствовав, обернулся, встретился глазами с Каппелем, побледнев, а в следующий миг его лицо как будто осветилось изнутри и тут же погасло. Красноармеец узнал Каппеля, губы его шевельнулись изумленно, немо, он хотел что-то сказать, но не сумел – что-то в нем закоротило.
Председатель проследил за взглядом красноармейца и также увидел Каппеля. Приняв генерала за одного из митингующих, он приветственно протянул к нему руку:
– Вы, товарищ, хотите рассказать о зверствах белобандитов? Пожалуйста!
Легко вскочив на помост и вытащив из карманов руки, Каппель показал их собравшимся:
– Я – генерал Каппель, я – один и пришел к вам без охраны, совершенно безоружный. Сегодня вы постановили убить меня, а штаб вверенного мне соединения – разгромить…
В сыром, темном и холодном пространстве двора установилась тишина. Такая полая и гулкая тишина, что было слышно, как над головами собравшихся пролетела маленькая яркая птичка – существо совершенно бесшумное, легкое, как воздух, но трепет ее крыльев прозвучал так же отчетливо и сильно, как если бы над головами людей пронесся большой летательный аппарат – «фарман» или «ньюпор».
– Теперь я хочу, чтобы вы послушали меня, – сказал Каппель.
Несколько ораторов, только что рьяно высказывавшихся против белых, согнув спины и вобрав головы в плечи, начали пробираться к выходу.
– Стойте! – Каппель повысил голос. – Останьтесь! Я здесь, повторяю, один и без оружия. Я хочу поговорить с вами как русский человек с русскими людьми. Мне дорога Россия, и я ощущаю боль, когда вижу, как ее унижают, как братья убивают братьев, как на нашу землю лезут чужие люди, интервенты. На территории России ныне кого только не найдешь. Тут и англичане, и французы, и японцы, и поляки, и американцы, и австрийцы, и венгры, и сербы, и чехословаки – половина народов земного шара… Все здесь! И все рвут Россию, все унижают русского мужика. Я борюсь с этим, как борюсь и с большевиками, допустившими то, что Россия стала страной национального позора. Вы только посмотрите, какой унизительный для нас мир был подписан в Брест-Литовске…
Ныне, спустя годы, можно выдвинуть предположение – и пусть оно будет – скажем так – смелым, но оно имеет право на жизнь и подкреплено немалым количеством доказательств, – не будь этого чернушного для истории документа, вполне вероятно, Гражданской войны не было бы. Слишком многие военные – талантливые, удачливые, отмеченные Богом и которые, так сказать, хранили в ранцах маршальские жезлы, были унижены, разозлены этим миром и поднялись на большевиков. Каппель – один из этих военных. Он совершенно лояльно относился к партии большевиков, не был замечен в действиях против них, не говорил гадостей, как это делали другие, и резко изменился после февраля восемнадцатого года.
– Я не хочу такой России, какая она есть сейчас, – сказал Каппель, – я хочу, чтобы рабочие наши и их семьи жили в достатке. За это мы и боремся. Скажите, разве это плохо?
Акустика в шахтном дворе была великолепная – словно в консерваторском зале, и собравшимся было слышно не только каждое сказанное Каппелем слово – была слышна даже каждая «запятая».
– А вы собираетесь нас уничтожить… За что? – с горьким вздохом произнес оратор и замолчал.
Толпа зашевелилась, и неожиданно рабочие грохнули «Ура!».
Каппель снял с головы фуражку, провел ладонью по лбу, сбивая капельки пота. Лицо его было по-прежнему спокойным. Чувствовалось, что этот человек ничего не боится.
Председательствующий, поняв, что сейчас лучше всего исчезнуть, сдернул с носа золоченые очки, с помоста рухнул в толпу и тут же смешался с ней.
А Вырыпаев тем временем пытал дежурного и бачку, сидевшего на воротах, желая узнать, куда делся командующий Волжской группой. Бачка совсем растерялся, коверкая слова, произносил на плохом русском языке одно и то же:
– Генерал на улица гуляй!
Дежурный тоже не мог ничего толком объяснить.
– Я предлагал Владимиру Оскаровичу взять с собой наган, он отказался…
По улицам тем временем тянулись каппелевские части – усталые, продрогшие, солдат было много, очень много, одна неосторожная команда – и вся округа будет разгромлена. Вырыпаев боялся давать неосторожные команды.
– Генерал на улица гуляй!
Неожиданно он вытянул шею и передернул затвор винтовки. По улице, направляясь к штабу, двигалась большая толпа рабочих.
– Мать честная! – ахнул Вырыпаев, скомандовал дежурному: – Ставь в окно пулемет! Быстрее!
К дежурному подскочил Насморков, штабной денщик, помог взгромоздить тяжелый «максим» на подоконник. Вырыпаев поспешно распахнул окно.
