Оба паровоза дружно взревели, словно имели одну общую глотку, тросы завизжали, затем визг перешел в обычное натуженное кряхтенье, и обрушенная ферма медленно поползла из воды вверх.
– Давай, давай, милая! – возбужденно закричал прапорщик, потряс рупором; солдатская толпа, сгрудившаяся на берегу, возбудилась, заорала, перекрывая паровозные чихи, рявканье, шипение, рев:
– Давай, давай, давай!
Прапорщик покричал еще немного и велел одному паровозу остановиться – тот превысил скорость, получился перекос; второй, прокручивая колеса на рельсах, оскользаясь, продолжал ползти вперед – скорость у него и впрямь была черепашья (удивительная штука!), даже меньше, чем у черепахи – как у мокрицы. Прапорщик вновь махнул рукой, подавая команду остановившемуся паровозу:
– Двигай потихоньку вперед!
Паровоз окутался белым облаком, застучал сочленениями, потом бабахнул струей пара и медленно пополз вперед. Черные стальные тросы снова заскрипели. Неретник следил за ними – не высверкнет ли, не взовьется вверх какая-нибудь лопнувшая нитка… Черный рот у прапорщика провалился совсем, словно у Неретника не было зубов, ввалившиеся в череп глаза гноились.
Не оборачиваясь, он попросил:
– Братцы, принесите кто-нибудь от костра еще кружку кипятка.
Ему принесли кружку фыркающего, только что снятого с огня кипятка.
Прапорщик жадно приложился к кружке, отхлебнул и совершенно не почувствовал, что пьет кипяток; кипяток только и поддерживал его – ни хлеб, ни сахар не были нужны Неретнику, он держался только на кипятке. Выхлебав кипяток до дна, он поставил кружку на снег и отчаянно замахал обоим паровозам сразу:
– Стой!
Паровозы остановились. Вылезшая из воды ферма медленно закачалась на тросах.
Замершим людям показалось – ферма сейчас вновь рухнет в воду – слишком уж опасно она раскачивалась: скрип-скрип, скрип-скрип. Тросы, не выдерживая тяжести, опасно трещали.
Было слышно, как где-то за горизонтом громыхнули пушки; собравшиеся на берегу люди озабоченно вытянули шеи – боевое охранение, выставленное в мелком прозрачном лесочке в нескольких километрах отсюда, вступило в бой с наседающими частями Тухачевского.
В толпу солдат втиснулся поручик с перевязанным плечом и худым нездоровым лицом; поручик опирался на миловидную сестричку милосердия; приподнявшись на носки, он глянул на раскачивающуюся ферму.
Постояв несколько секунд, молвил хмуро:
– М-да, от таких вот мелочей и зависит наша жизнь.
Сестра милосердия посмотрела на него снизу вверх, в глазах ее отразилось хмурое глубокое небо, глаза сделались темными, какими-то страдальческими.
– Да, Саша, – произнесла она согласно.
Это были поручик Павлов и Варвара Дудко.
Поручик пошел на поправку, но поправлялся он медленно, словно пули, просекшие его тело, были отравлены либо заговорены. Тусклые глаза его хранили измученное выражение, будто поручику надоело жить, но это было не так.
Расталкивая солдат, к поручику бросился молодой человек в офицерской фуражке, в облезлой меховой дошке без знаков различия, только через пуговичную петельку была продета георгиевская ленточка – такие ленточки носили все каппелевцы.
– Ксан Ксаныч! – радостно закричал он, разом рождая у Павлова воспоминание: его в Самаре так звал Вырыпаев. Человек в меховой дошке охватил поручика за здоровую руку. – Вы живы? Слава богу, вы живы…
Это был прапорщик Ильин.
– Жив, – улыбнулся Павлов, ему нравился мальчишеский напор Ильина. Собственно, сам Павлов тоже когда-то был таким же. Он тронул пальцами желтую кожаную кобуру, высовывающуюся у Ильина из-под меховой дошки. – А вы, Саша, заморским кольтом обзавелись. Хорошее оружие, но, говорят, капризное.
– Дареному коню в зубы, Ксан Ксаныч, не смотрят – это раз. И два – если за ним следить, не швырять в песок, смазывать вовремя – будет служить честно и долго.
– Дай-то бог, Саша.
– Мы потеряли вас, Ксан Ксаныч, совсем. Я с группой ходил специально на поиск – вернулся пустым. Куда вы подевались?
– Блудили, Саша. Стычки были. Отсиживались в лесу. Меня ранило вторично… В общем, всего хватили, пока не пробились к Ижевску. А там уж вместе со всеми – сюда.
– В каком эшелоне идете?
– В хвосте. Вместе с ранеными и обозниками.
– Ксан Ксаныч, скорее возвращайтесь в роту. Рота ждет вас!
– Я и сам соскучился по роте страшно. Как там капитан Трошин?
Улыбка на лице Ильина потускнела.
– Убит Трошин. Когда отходили от Симбирска, от взорванного моста, с того берега красные прислали снаряд. Лег в стороне. Капитана накрыло осколками. Всем, вроде бы, ничего, осколки прошли мимо, а в Трошина – сразу два. И оба в голову. Умер без мучений. – Ильин перекрестился. – Пусть земля будет ему пухом!
Павлов хотел спросить еще о ком-то, но не стал, махнул рукой – вдруг столкнется с той же судьбой, что и у Трошина? Лучше об этом не знать. Губы у поручика дрогнули, уголки на мгновение съехали вниз и вернулись обратно. Вместо этого он спросил:
– В каком эшелоне едет рота?
– Пока в третьем. А дальше как повезет. Могут снять с эшелона и перевести в хвост, в арьергард, в боевое охранение.
