Высоту, на которой у красных стояли пулеметы, надо было взять во что бы то ни стало, иначе «максимы» выкосят без остатка всех людей, что еще имелись у капитана.
И другое тревожило капитана: в батальоне у него активно работали большевистские агитаторы, несколько человек. Это Трошин-два знал точно — доложили проверенные люди, только вот все попытки обнаружить агитаторов оканчивались неудачей. Батальон не выдавал их.
Трошина это коробило, он матерился, хотя по натуре был человеком незлобивым и до фронта мата не знал совсем — совершенно не умел материться, — захватывал в кулак горсть земли и давил, давил, давил ее, словно хотел выжать сок. И сок этот наверняка будет иметь красный цвет — это Трошин знал точно.
Из солдат своих, перекрашенных в белый цвет — бывших красных, Трошин выбрал проворного цепкого Юрченко, хорошо знавшего штаб Тухачевского. Юрченко верой и правдой служил красному командарму, сопровождал Машу Игнатьеву в ее «продуктовых» поездках, но потом оплошал и угодил в плен, стал теперь служить верой и правдой белым. Так, во всяком случае, казалось Трошину.
Вечером, в сизом задымленном сумраке в деревню прискакал полковник Синюков, пронесся низами мимо заскорузлых старых домов, слепо пяливших на него крохотные окна, чуть не угодил под пулеметную очередь. Слава Богу, она прошла в нескольких сантиметрах выше головы, полковник лишь почувствовал опасный жар ее и спрыгнул с коня около землянки, которую занимал командир батальона.
Следом принесся конь с упавшим поводом, без всадника.
— Николай Сергеевич, а где же ординарец? — удивленно спросил Трошин.
— Убило по дороге. Это его конь. Поймайте, привяжите. Не то попадет под шальную пулю... Жалко будет.
Коня поймали, завели за стену баньки, куда не доставали пули, повод привязали к скобе, вбитой в бревно.
— Хорошо научились красные воевать,— похвалил Синюков противника, отер платком лоб, — раньше они были менее напористыми.
Трошин молчал: это он знал не хуже полковника.
— Надо выбивать красных с этой выгодной позиции, с высоты, — сказал Синюков, — иначе они весь батальон выкосят.
— Силы нужны, Николай Сергеевич, — прохрипел Трошин, — а сил нету. Выдохлись.
— Все равно надо выбивать. Скоро сделается темно, под прикрытием темноты и надо будет взять высоту.
В вышине над их головами прогудела пулеметная очередь. Синюков мельком глянул вверх, умолк.
— Осторожнее, Николай Сергеевич, — предупредил Трошин, будто Синюков сам ничего не видел.
— Патронов не жалеют, — пробормотал Синюков, — бьют без счета. Будьте готовы к атаке, капитан.
Атаковать красных не удалось. Едва Трошин отозвался на команду ржавым сипеннем «Есть», как в спину ему уперся штык винтовки.
Трошин-два удивленно оглянулся. Сзади стоял Юрченко, острием штыка щекотал капитану спину и, поймав его взгляд, нажал штыком посильнее, разрезал гимнастерку.
За спиной полковника тоже стояли солдаты — двое, с винтовками на изготовку.
— Ну что, белые суки, попались? — довольно прокашлял Юрченко, расставил пошире ноги, словно собирался нанести удар, и вновь кольнул Трошина штыком. Изношенное лицо Юрченко расплылось в улыбке, под глазами появились гусиные лапки.
Из-за избы вынырнул еще один солдат с винтовкой, тщедушный, разбитной, приблизившись к полковнику, выдернул у него из кобуры револьвер, потом сдернул с мундира эмалевый Георгиевский крест:
— Хватит царские цацки носить.
Полковник угрюмо молчал.
— Что же вы делаете, мужики? — горько и тихо проговорил Трошин. — Мы же ведь с вами делили все... — Усталое лицо его, грязное, с коричневой вокруг глаз, задергалось.
— Все, да не все. — Юрченко коротко хохотнул.— У вас своя кубышка, господа хорошие, у нас своя. Вам охота воевать, а нам неохота. — Он вытащил у Трошина из кобуры револьвер. — Все, Юдин, подавай на гору сигнал — господ взяли... Боя не будет.
— Боя не будет, — эхом повторил Трошин-два, согнулся старчески и сплюнул себе под ноги.
Из-за черной, обваренной огнем избы показался еще один человек, здоровенный, под самый конек крыши, в маленьких железных очках, смешно выглядевших на его длинном лошадином лице, спросил, подозрительно сощурившись:
— Что тут происходит?
— Да вот, Митяй, их благородий решили арестовать, а они сопротивляются...
— Кто велел арестовать? Каппель?
— Пожалуй, совсем наоборот.
Митяй Алямкин все понял, сморщился жалобно и, неожиданно сделав широкий шаг, вырвал винтовку из рук тщедушного мужичка, который любовался эмалевым крестом полковника — крест нравился ему, он уже намеревался положить чужую награду себе в карман — вдруг где-нибудь удастся выменять на хлеб, — но не успел этого сделать, Митяй с силой опустил приклад ему на голову.
Внутри мужичка что-то булькнуло, и голова по уши въехала в грудную клетку.
Сделать второй замах Митяй Алямкин не успел — в него выстрелил проворный Юрченко, следом в Митяя постарался всадить пулю напарник Юрченко, державший на мушке полковника, но промахнулся.
