«Братья, протянем друг другу руки, кончим кровопролитие, заживем мирной жизнью. Отдайте нам для справедливого народного суда проклятого тирана Колчака, приведите к нам ваших белобандитов, царских генералов, и советская власть не только забудет ваши невольные заблуждения, но и сумеет отблагодарить вас».
Каппель усмехнулся, бросил ленту на стол.
— Если кому интересно — можете прочитать.
К ленте потянулся Вырыпаев, проворно перебрал ее пальцами, покачал головой и также швырнул на стол.
— Ну что? — спросил Каппель.— Они разговаривают с нами как с покойниками...
— И — глубоко ошибаются. Думают, что долбанут нас сзади красным молотком по голове и расплющат о предателя Зеневича, Идти вперед мы должны и идти будем. Красноярск — не гибель наша, а одна из страниц борьбы за жизнь. Скажу больше, Василий Осипович, это — тяжелейший экзамен, выдержат который только сильные и верные. И они продолжат борьбу. Слабые отпадут, да они нам и не нужны, пусть уходят, а крепкие двинутся дальше — с нами, с тобой, со мной... Я их либо спасу, либо погибну вместе с ними, другого пути нет. Если же придется умереть... — Каппель замолчал, прошелся по вагону, вернулся к столу, шаги его были легкими, бесшумными, как у охотника, подкрадывающегося к зверю, — то я буду со своими солдатами до конца и своей смертью среди них докажу им свою преданность.
Вырыпаев молчал. Он был подавлен. Каппель подошел к окну вагона, глянул в него. К кособокому сортиру, оглядываясь, приблизился солдат, посмотрел в одну сторону, потом в другую и стремительно присел на корточки. Его с головой скрыл сугроб.
— Сегодня я подпишу приказ, в котором в реальных красках обрисую обстановку, создавшуюся из-за измены генерала Зеневича, — сказал Каппель.— Этим приказом, кроме того, я разрешу всем колеблющимся и слабым оставить ряды армии и уйти в Красноярск, когда мы к нему приблизимся... Бог с ними, с этими людьми... — Каппель махнул рукой, — и Бог им судья. А мы... — Он не договорил, глядя в окно. Солдат, справив нужду, стремительно, как зверь, поднялся, обеспокоенно повертел головой — не заметил ли кто его, и неторопливо, с чувством собственного достоинства застегнул штаны. Каппель улыбнулся. — А мы... Мы прорвемся.
— Прорвемся, — торопливо повторил за ним поручик Бржезовский, лихо взмахнул кулаком. Каппель посмотрел на него удивленно и одновременно понимающе — рядом с Бржезовским он словно почувствовал себя молодым, но в следующий миг подавил в себе это ощущение и произнес, улыбнувшись печально:
— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Но о Красноярск они нас не расплющат, это я знаю точно... Что бы там они ни предпринимали.
За кромкой леса, на западе, громыхнул гром. Но грома посреди такого мороза не бывает. Это били орудия красных. Вырыпаев вытянул голову, лицо у него страдальчески дернулось — собственной артиллерии у каппелевцев уже не осталось,
— Да, мы прорвемся, — твердым голосом повторил Каппель, — чего бы нам это ни стоило.
Гром раздался снова, потряс землю, с макушек деревьев посыпался снег, испуганные птицы сбились в одну жидкую стаю, общую — вороны, воробьи, снегири, синицы, — и унеслись в тайгу, подальше от страха Божьего.
На станции Минино, уже под самым Красноярском, в штабном вагоне неожиданно заверещал телефон прямого провода. Каппель, словно что-то почувствовав, усмехнулся:
— Однако! — Повернулся к Вырыпаеву: — Узнай, в чем дело?
Тот взял трубку. В трубке будто бы шмель загудел. Вырыпаев не сразу разобрал, кто говорит, а когда разобрал, то лицо у него сделалось плоским, подбородок утяжелился, как у боксера перед боем, а в глазах заплясали, заискрились мелкие светлые точки.
— Это генерал Зеневич, — сказал он, прикрыв трубку ладонью.
— Бывший генерал Зеневич, — спокойно и одновременно яростно поправил Каппель.
— Когда же вы наберетесь мужества и решитесь бросить эту никчемную войну, — бился тем временем басовитый шмель в телефонной трубке, — давно пора выслать делегацию к революционному советскому командованию для переговоров о мире...
Вырыпаев слово в слово передал Каппелю то, что услышал от Зеневича.
— В гробу я видел это революционное командование, в похоронной обуви, — произнес Каппель резко, хлопнул кулаком по столу. Вверх взлетела тяжелая чернильница-непроливашка.
— Может, поговорите с Зеневичем? — Вырыпаев протянул Каппелю трубку.
Тот схватился за кобуру пистолета.
— С изменниками Родины не разговариваю!
Вырыпаев передал трубку телефонисту:
— Дайте отбой. С предателем Зеневичем разговора не будет.
Телефонист поспешно закрутил рукоять телефона, ставя ее в положение «нуль» — аппарат в вагоне стоял старый, видавший виды, обращаться с ним надо было на «вы».
— Выстраивай войска, — приказал Каппель Вырыпаеву, — людям надо объяснить ситуацию.
Через час те, кто не захотел оставаться с Каппелем, ушли по железной дороге в Красноярск — ушли нестройной толпой, оскользаясь на обледенелых шпалах, прижимая к лицам кулаки, согревая их дыханием. Над головами уходящих людей долго висело, покачивалось из стороны в сторону, белесое облачко пара.
