Нет, мне не доставляет радости губить ваши души. Я не наказываю и не караю, и острова, целиком состоящие из погибших кораблей, вовсе не результат моей жестокости. Я созерцаю, созидаю и гублю… но нет во мне ни зла, ни любви.
Но снова и снова влюбленные будут целоваться под пальмами, наслаждаясь ароматом морского соленого воздуха. И снова и снова я буду топить корабли и сметать с лица земли целые острова, руша ваши дома, напоминая о том, что так было и так будет. Потому что я — море.
Но, в то же время, несмотря на вашу хрупкость и мимолетность, у вас есть одна вещь, которая меня порой странно тревожит — вы можете чувствовать. В этом вы сильнее. В вашей простоте — сложность. Неразгаданная мной за века загадка… Я могу запросто уничтожить вас, вольно или не вольно попавших в мои владения, смести одним мановением волны, но не в силах понять до конца. Впрочем, так же, как и вы — меня. Что движет вами, кроме вечной жажды исследования, кроме вечной жажды покорить, доказать, достичь?… Что заставляет бросать все и отправляться в неведомые дали, а потом — возвращаться, если только я не оставлю вас — себе? Чувства? Эмоции? Что заставляет вас совершать все немыслимые, бесполезные, глупые или героические поступки?
Чувства… Эмоции…
Лишь этого я не смог постичь за века. И вот вы пытаетесь постичь меня, а я вас.
И в этом противоборстве не будет победителя. Это вечно до тех пор, пока существуете вы… или я.
Я — море. И мне все равно…
Но все-таки. Может быть, принимая в объятия следующего человека — на время или навсегда, я смогу разгадать вашу главную тайну.
Что же такое — чувства?
Море было бесконечным. Безбрежное, злое — холодное вокруг и внутри. Море и тишина, изредка нарушаемая легким плеском бездушных волн. Больше ничего.
Сознание мучительно возвращалось. Обрывки, куски, неясные очертания, появляющиеся и исчезающие в небытие, они облепляли липкими сгустками нереальной реальности словно части ночного кошмара.
Сознание возвращалось, и вместе с ним крики о помощи. Сотни голосов на разные лады проклинали, молили, просили, призывали, не отдавая отчета в словах, кого и за что, о чем… рыдали и смеялись в охватившем всех безумии перед безжалостным лицом смерти. Самым ужасным было то, все звучало только у него в голове.
Вместе с голосами приходили воспоминания.
…Стихия играючи разбила корабль о рифы, как обезьяна раскалывает скорлупу ореха. И сейчас наслаждалась воплями и стонами погибающих, причмокивая и чавкая, сжирая сладкое ядро — корабль и его содержимое, подбирая жадным мокрым языком рассыпавшиеся по волнам крошки.
Трещала обшивка, дыбилась палуба, тонкими веточками ломались мачты, рвались бумажные паруса и снасти. Небо, море, неистовый ветер слились воедино. Все плавание доброжелательно-сонная, сейчас же очнувшаяся, обновленная в своем буйстве стихия обрушила гнев на маленький корабль и ни в чем не повинных людей.
Порой, в сознании, он хотел отпустить обломок, благодаря которому держался на поверхности. Но онемевшие руки стали продолжением доски, существовали с ней единым деревянным целым и не повиновались голосу разума. Мужчина намертво сцепился со спасительной вещью, продлевая агонию. И в тот момент, когда сознание покидало, и он шептал сбивчивые слова молитвы с одним желанием — умереть, в голове начинал звучать совсем другой голос.
Голос поднимался из глубины, его не было и он просто был, как море вокруг. Громыхал, переливался, сверкал в разламывающейся голове:
— Я — море… мо-о-о-ре…
Порой сознание выбрасывало острую, как жало клинка, мысль: «жить!» И море, смеясь, шипело, и белой пеной билось у рта, заливало соленой водой глотку и клокотало, и закручивало внутренности в узел:
— Жи-и-ить? Заче-е-ем?
— Все равно! Просто… жить…
— Почему-у-у?
— Море. Я хочу видеть море! Ветер, солнце, волны, ощущать волны.
Хохотало, и клокотало, и завывало в ушах:
— Это я — море! Смотри на меня, ощуща-а-ай!
— Ощущаю… Моя женщина… любовь… тянет! Вернуться!
— Что влечет тебя обра-а-атно? Где твоя женщина?
И ему приходилось отвечать честно — не врут перед лицом смерти:
— Не знаю… не помню… там, на другом конце мира… не здесь… далеко… зачем… не хочу умирать!
Поднималось из глубины, звучало надрывно и заунывно, радостно и тоскливо:
— Что держит тебя, что, что, что-о-о?
И было горько признавать:
— Ничего… я не сделал в жизни ничего…
— Ради чего оставить тебя-а-а живым?
— Исправить… сделать хоть что-нибудь… дай мне шанс…
И стихия плакала, и стонала, и заливалась язвительным смехом:
— Если море отпускает, то ненадолго… ты все равно вернешься-а-а… ты — море…
* * *
— Смотри-ка, еще один!
— И еще…
— Н-да, морской нечисти сегодня было чем поживиться! Сколько душ отправилось к морскому д…
— Тихо, накличешь! — оборвал напарник. — Не вслух! Гляди, а этот молодой совсем.
Рыбак ткнул носком сапога лежащего на песке. Ответом был слабый стон. Мужчины замерли.
— Слышал?
— Слышал.
— Что делать будем?
— Пошли отсюда. Мы ничего не видели.
— Оставить вот так?
— Нам-то что!
— Не… Живой же. Ну-ка, взяли, давай, нечего. Мне что ли одному волочь.