Сильная, со спиной гордо распрямленной — куда пропадала эта женщина? На некоторое время Эсперанса становилась согнувшейся старухой с потухшими глазами. И руки дрожали так, что не могла удержать ничего.
Однажды он не выдержал. Ждал ее, и…
— Оставь его. Оставь и пойдем со мной!
— Куда?
Он сам не знал, куда. Не понимал. Но только ее горячее дыхание заставляло ледяную кровь бежать быстрее по венам, и в следующий раз, когда она почти что выползла из комнаты мужа, осунувшаяся и мертвая, не выдержал и схватил в объятия, и увлек — а она не сопротивлялась. Не могла — была ли выпита вся, или сама хотела — кто мог знать… Но тело ее, изголодавшееся по ласке, было теплым и отзывчивым, и огонек, что зародился между ними, разгорелся в ту ночь в такое пламя, которое долго не могли потушить поцелуями — после. И угомонить бешено рвущееся наружу сердце.
А потом она встала, оделась и ушла. Молча.
И на следующий день не поднимала на него глаз.
А он ходил как неприкаянный и всю ночь просидел на берегу, желая чтобы море забрало его, или забрало ее, или мужа ее, или весь мир вместе с этим чертовым островом.
Наутро он пошел к ней и почти потребовал, чтобы она оставила все и ушла с ним.
— Ты не имеешь права требовать ничего, — тихо ответила Эсперанса.
А глаза у нее были пустыми.
В дверях появился старший сын.
— Ma? Он докучает тебе?
— Нет, милый, все хорошо.
Ему ничего не оставалось, как развернуться и уйти. Сам не понимал, что с ним — но звал с собой, мысленно. «Пойдем со мной, я покажу тебе новый мир. Другой мир».
И однажды ночью она пришла. Он повел ее к морю. Они зашли в воду по пояс, и, целуя, он увлекал ее все глубже и глубже, и сам не понимал, что делает. И вдруг ликование пронзило молнией — да, вот оно! Вот! Они полностью скрыты водой, а она дышит — он может дать ей это, может! Он — море!
Он оторвался от ее губ.
— Пойдем же со мной, доверься мне… там не будет ничего — не будет боли и страха, не будет тоски и обязательств, только красота и счастье… пойдем… поверь!
Зря.
Она открыла глаза, сделала судорожный вдох и поняла, что может дышать. Лицо исказила гримаса ужаса, женщина открыла рот и хотела закричать. Магия испарилась, вера исчезла, уступив место страху. В горло полилась вода. Женщина замотала головой, забила руками, стала захлебываться. Мгновенье его обуревало чувство невыразимой тоски — вот ведь, было так близко! Но почему! Что держит ее там — не калека-же муж… разве это любовь… вот у него — любовь! Он может подарить ей море!
Но она… на какой-то миг ему захотелось удержать ее под водой силой, оставить себе. Навсегда! Она больше не достанется никому. Но разве так можно — она, же умрет… как все, кто были на корабле — утонет, ее крик, их крики… внутри все скрутило болью, сознание ухнуло вниз, ее голос смешался с голосами тех, кто погибал в тот жуткий шторм… он схватил ее и ринулся на поверхность.
На берегу, когда Эсперанса пришла в себя, она через силу приподнялась и отползла, словно он был чудовищем.
— Никогда больше не делай этого, — прошептала. А в глазах плескался страх. Ему показалось, что даже волосы у нее шевелятся от ужаса.
Он сделал шаг.
— Не приближайся! — Эсперанса выставила руки вперед, защищаясь.
Защищаясь… от него? Несправедливо, как же чертовски несправедливо! Было больно. Он спас ее, хотя мог и не спасать. Но уступил. Сделал шаг назад.
— Никогда не делай этого больше! Уходи! Ты приносишь только горе.
— Я хочу дать тебе счастье.
— Ты приносишь только горе, больше ничего! Было тяжело — но я была в ладах со своей совестью, а теперь мне плохо! Плохо, потому что ты здесь! Это ты виноват во всем! Я не думала о другой жизни, а теперь… зачем ты… я была счастлива, нет, хотя бы… спокойна, да, я смирилась и была спокойна! А теперь…
— Я не хотел, — он действительно раскаивался. Во всем. — Я должен был погибнуть вместе со всеми. Не знаю, зачем все это. Мне кажется, что я бог и могу…
Она перебила:
— Если ты бог, сделай так, чтобы всем было хорошо! И чтобы меня не ела совесть.
— И чтобы я исчез?
Эсперанса заплакала. Ничего не сказала, поднялась и бросилась прочь.
— Я буду ждать тебя сегодня ночью здесь, на берегу! Слышишь?…
В мокрой одежде, с волосами, прилипшими к спине, она влетела в хижину, ворвалась в комнату, где много месяцев лежал, не поднимаясь, муж и рухнула у его кровати.
Он взял за руку, стиснул. Пожатие было слабым — почти невесомым. И все же.
— Не спишь?
— Не сплю. Я почти не сплю. Мне немного осталось. И ты… Послушай, мне тяжело говорить.
Она отшатнулась.
— У нас дети, ты должна быть счастлива. Я знаю, что происходит. Но, если ты захочешь уйти… — он перевел дух. — Если захочешь — пока я при памяти, позови старейшину, я скажу, чтобы отпустил тебя.
— Нет! — выкрикнула она и замотала головой. — Нет, я не могу, никогда. Ты, ты моя жизнь, просто… так тяжело… прости…
И зарыдала.
— Бедная моя. Я знаю, как ты устала. Спасибо за твою любовь. Я всегда любил тебя и, если хочешь — отпускаю.