Этому можно предложить одно простое, пусть и не исчерпывающее объяснение. Пол Морел, как и сам Лоуренс, — сын шахтера. Условия, в которых он живет, его не удовлетворяют. Чуть ли не первое, что он сделал, продав картину, это купил себе вечерний костюм. В отличие от Пруста он не принадлежит к благополучному, устоявшемуся обществу. Он хочет оторваться от своего класса и проникнуть в другой. По его мнению, у среднего класса есть то, чего недостает ему. Честный от природы, он не может удовлетвориться рассуждением своей матери, доказывающей, что простые люди лучше, так как у них жизнь полнее. У представителей средних слоев, считает Лоуренс, есть идеалы; а может быть, не идеалы, а что-то другое, но он тоже хотел бы это иметь. И здесь один из источников его обеспокоенности. Это очень важно. Поскольку Лоуренс, как и его герой, был сыном шахтера и тяготился своим положением, у него и к литературному творчеству был совсем другой подход, чем у тех, кого условия их благополучной жизни вполне устраивали, а значит, особенно и не интересовали.
Лоуренсу определенную направленность придали самые обстоятельства его рождения. Он сразу стал смотреть на мир иначе, не так, как другие, и отсюда — многие особенности его творческой позиции. Ему не свойственно оглядываться на прошлое, изучать разные удивительные черты человеческой психологии; его не интересует литература сама по себе. Все, что он пишет, — не самоцель, а исполнено многозначительности, к чему-то направлено. Если снова сравнивать его с Прустом, убеждаешься, что он никому не подражает, не следует никакой традиции, прошлое и даже настоящее для него существует лишь постольку, поскольку обусловливают будущее. И то, что у него за спиной не стоит литературная традиция, очень сильно сказывается на его творчестве. Мысли западают ему в голову, как с потолка свалившись, и фразы взметываются прямо кверху, мощные и округлые, точно брызги воды, когда в нее бросили камень. В них нет ни единого слова, выбранного за красоту или для улучшения общей архитектоники.
Приглашая меня сюда, секретарь вашего Общества объяснила, что вас интересует, какие есть возможности работы для женщин, и предложила мне поделиться опытом в преодолении трудностей. Я действительно женщина и действительно работаю; но многого ли стоит мой опыт, трудно сказать. Моя профессия — литература; а в этой профессии трудностей для женщин меньше, чем во всех других, не считая только театра, — я имею в виду специфически женские трудности. Потому что дорога уже раньше была протоптана такими путницами, как Фанни Бэрни, Афра Бен, Гарриет Мартино, Джейн Остен, Джордж Элиот. Их было много, знаменитых женщин, и еще гораздо больше безвестных и забытых, кто прошли впереди меня, проложив путь и направив мои шаги. Так что, когда я начинала писать, передо мной не возникло почти никаких вещественных препятствий. Писательство считалось почтенным и неопасным занятием. Скрип пера не угрожал семейному согласию, и на семейный бюджет не ложилось непосильное бремя. За десять шиллингов шесть пенсов можно накупить столько бумаги, что хватит переписать все пьесы Шекспира — приди кому-нибудь в голову такая затея. Рояли, натурщики, Парижи, Вены и Берлины, наставники и наставницы, — ничего этого писателю не нужно. Дешевизной бумаги, бесспорно, объясняется, почему женщины в литературе преуспели раньше, чем в каких-либо других профессиях.
Лично моя история совсем проста. Представьте себе девушку с пером в руке, сидящую в спальне. От нее только требовалось с десяти утра до часу дня водить этим пером в направлении слева направо. Потом ей пришла в голову вполне простая и недорогостоящая мысль: засунуть несколько исписанных страниц в конверт, налепить вверху марку достоинством в один пенс и опустить все это в красный почтовый ящик за углом. Именно таким образом я стала журналисткой; и в первый день следующего месяца труд мой был вознагражден. То был славный день в моей биографии: я получила от редактора письмо, а в нем чек на один фунт десять шиллингов и шесть пенсов. Но чтобы показать вам, как мало я заслуживаю звание профессиональной писательницы и как плохо знакома с трудностями и борениями литературной жизни, должна признаться, что потратила эти деньги не на хлеб с маслом, не на квартирную плату, не на башмаки и чулки и не на то, чтобы расчесться за долги с мясником, а пошла и купила себе кота, красивого персидского кота, который скоро перессорил меня с соседями.
