Время от времени мне приходится принимать у себя забугорных господ, но это, по преимуществу, наскипидаренные крикуны из ОБСЕ или Европарламента. Нынешний гость был сама предупредительность. По манерам он смахивал на опытную интеллигентную сваху. Марьяж его мецената с нашей культурой сулил ему, полагаю, недурной процент, и господин Роршак из кожи лез, стараясь все утрясти. Он был согласен на все условия: контроль, степень прозрачности, меру участия государства, периодичность оплаты. Он не требовал фиксированных гарантий. Он не сказал ни слова против кандидатуры Васютинского-человека. Если бы Васютинского-таракана не задавил Тима, мой гость не возразил бы и против таракана.
Переговоры шли чудесно — без пауз и взаимных неловкостей. Лишь когда беседа наша практически подошла к концу гость сделал смущенное лицо и сказал, что у его босса имеется к руководству России одна небольшая, почти неофициальная просьба.
Речь, как выяснилось, идет о раритете, давно и безуспешно разыскиваемом главой Фонда. Большого исторического и культурного интереса безделица эта не представляет, ни в какие каталоги — ни в Сотби, ни в Кристи — по понятным причинам, не включена. Но у шефа как у коллекционера есть одна маленькая слабость…
— Что за картина ему нужна? — спросил я и, не дожидаясь ответа, предупредил: — Если он хочет что-то серьезное из запасников, то я бессилен: наши академики едва ли выпустят полотно из рук. Но если, как вы говорите, особой ценности вещь не имеет… Какие-нибудь там второстепенные фламандцы… И учитывая важный вклад вашего Фонда в нашу культуру… Быть может, на разумных условиях, мы сумеем уломать инстанции…
— В том-то и дело, что ничего серьезного ему не надо! — обрадовал меня мистер Роршак. — Это даже не картина, не скульптура, а всего лишь книга. Старая книга. Глава Фонда уже много десятилетий собирает все, что связано с именем его далекого предка, средневекового алхимика…
Мне почудилось, что в нескольких метрах от меня стартовал вдруг сверхзвуковой истребитель: воздух вокруг моего стола сгустился, кресло подо мной дрогнуло, а по голове как будто аккуратно стукнуло огромной надувной кувалдой. На мгновение у меня заложило уши. Появился и исчез кисловатый медный привкус во рту.
— Простите, мистер Роршак, — медленно сказал я, — вы не могли бы повторить, и лучше всего по слогам, как называется ваш благотворительный Фонд? А то я вначале плоховато расслышал.
— Фонд Гогенгейма, — любезно ответил гость. — Го-ген-гей-ма.
— Ага, — пробормотал я. — Старая, вы говорите, книжка? И большой культурной ценности, говорите, не представляет?… Ага, понятно… Ну, что ж. Если не представляет… Почему бы и нет?.. А предка вашего босса, я очень извиняюсь, как звали?
Три в длину, четыре в ширину. Трижды четыре — двенадцать. Ровно столько пирожных помещается на противень. По давней традиции, Черкашины выпускали пробную партию в количестве не больше дюжины. Так что теперь на прямоугольном никелированном подносе с фигурными ручками остывал весь тираж, от первой до последней крошки. Сладкие запахи теплого теста, чуть подогретых ванили, кориандра, изюма всплывали к потолку и смешивались, образуя странноватый, нездешний, однако чрезвычайно вкусный аромат.
— Как они выглядят, Антоша? — спросил Юрий. — На что похожи?
Из пятнадцати процентов зрения, которые принадлежали обоим супругам, у него было не больше шести. Остальными девятью владела Антонина. Чтобы ответить на вопрос мужа, она извлекла из наружного кармана комбинезона очки с невероятно толстыми линзами, надела их и низко-низко склонилась над кухонным столом.
— На кульки, — после паузы ответила она. — Или на новогодние украшения. Ну, такие, какие цепляют елкам на самые макушки. А еще… Прямо больше и не знаю, Юр, с чем еще сравнить. Прежде мы таких не делали… Вы-то чего скажете, ребята? Яна, Макс, Глеб Евгеньевич? Вам со стороны виднее.
Дед Дахно, который ради премьеры оставил свой пост в торговом зале, откашлялся в кулак и с достоинством проговорил:
— На космические ракеты они похожи. Факт. А вон эти изюминки по бокам — точь-в-точь иллюминаторы.
— На перевернутые воронки, только узкие, — сообщил Макс. — Или на геометрические конусы, гипсовые, нам их в школе задавали рисовать. Правда, те были белые, а у этих цвет более приятный.
— На колпаки звездочетов, — сказала я. — И вообще на любые остроконечные старинные шляпы, только без полей. У самого автора был, наверно, такой же головной убор. Может быть, Парацельс вдохновлялся его видом, когда придумывал рецепт.
— Очень неплохая мысль, — одобрил Юрий. — Как насчет того, чтобы увековечить имя автора в его пирожном? Пусть оно будет «Парацельс с изюмом». Красиво и слегка загадочно. Нет возражений? Антоша, ты тоже не против? Единогласно. Глеб Евгеньевич, запиши, пожалуйста, это название в ценник. Тем более, что «Кулек с изюмом», «Колпак с изюмом» и даже «Ракета с изюмом» звучали бы, говоря по совести, еще кошмарней.
