Коля улыбнулся в ответ и, повернувшись, пошел в цеховой красный уголок.
Там было пусто. Он уселся на диван, ощущая настоятельную потребность сосредоточиться, обдумать еще раз все то, что случилось с ним за последние часы. Он чувствовал, что встал на какую-то новую ступень той дорожки, по которой вот уже второй год идут его товарищи — Алеша и Саша.
Подумать только! Еще недавно гармонь казалась далекой и недоступной, а тут — настоящий баян. И для того чтобы получить его, надо лишь постараться. Он будет работать, упорно работать и не только затем, чтобы купить баян.
Цех был рядом с тихим красным уголком. Коля прислушивался к доносившемуся сюда шуму и ощущал, как его охватывает хорошее, горячее чувство любви, благодарности, сыновней преданности заводскому коллективу. Как будто у него появился второй отец — щедрый и добрый, ласковый и справедливый. И баян казался теперь уже не просто баяном, инструментом, а стал чем-то неизмеримо большим — бесценным отцовским подарком, звеном, которое еще прочнее, еще сильнее связало его с заводом.
Фомичев направился в заводской партийный комитет. Было у него решительное и твердое намерение: откровенно и основательно поговорить с парторгом и добиться, чтобы вопрос о работе плавильщиков поставили на обсуждение парткома. «Им виднее, в чем наши недостатки и за что надо браться, чтобы работать по-настоящему», — твердил он себе всю дорогу.
Но вдруг решимость покинула его. Он подумал: «А все ли я сам сделал, как мастер и коммунист, чтобы поправить дело?» Он чувствовал, что сделано не все, но никак пока не мог уловить: чего же это нехватает. «Надо прежде разобраться самому, а потом идти к парторгу за помощью», — решил он, и, поглубже засунув руки в карманы полушубка, ссутулившись, Фомичев повернул назад, к литейной. Теперь ему уже было досадно, что он не зашел к парторгу. Чего он мечется? Струсил, что ли? Он оглянулся на заводоуправление: не вернуться ли?
В коридоре литейной бросилась в глаза надпись: «Секретарь партбюро литейного цеха». Под дверью в щели виднелась полоска света. Да, как всегда, Николай на заводе. Вот уж с кем ему сегодня не хотелось встречаться! Подвели они сегодня формовщиков крепко, ничего не возразишь… Проклятый электрод сменили быстро, за какой-нибудь час, но пока разогрели чугун, пока наладились — прошел еще час. Потеряли два часа. И какие часы! Самый конец первой смены, когда закладывается фундамент суточного графика. Понятно, что формовщики сегодня застряли и застряли по вине плавильщиков. Самому Фомичеву досадно, а каково Николаю? В чужом пиру похмелье… Такое оно уж есть, конвейерное производство: одни остановились, а за ними и все встали…
Фомичев замедлил шаг перед дверью комнаты партийного бюро и покосился на пробившийся из щели свет. Зайти, что ли? И он решительно рванул дверь на себя…
Соломин, навалившись грудью на стол, что-то писал. Лицо его было сосредоточено, брови нахмурены. «Ходил ли хоть обедать-то? — подумал Семен Кузьмич. — Так с утра и до вечера не выходит из цеха». Тут же возникла другая мысль: «Он-то работает с толком — вон куда вышагнуло формовочное отделение! Я тоже днюю и ночую в цехе, а толк какой?»
Они, два демобилизованных из армии офицера, пришли в цех почти одновременно и на первых порах даже сдружились. Формовочный пролет, во главе которого встал Николай Матвеевич, быстро улучшал свою работу, и не было такого случая чтобы заливщики чугуна простояли из-за формовщиков. А вот формовщики из-за плавильщиков простаивали частенько. Это несколько испортило так хорошо сложившиеся вначале отношения: Фомичев испытывал перед Соломиным угрызения совести.
Соломин поднял голову от бумаг и пристально посмотрел на Фомичева. Он заметил смятение Семена Кузьмича и подумал: «Аварию с электродом переживает! Эк, его растревожило!» Он улыбнулся Фомичеву:
— Садись, Семен, садись! — сказал он, встал и прошелся по комнате, разминая ноги.
— Поговорить вот зашел… Как говорится, на огонек! — невесело усмехнувшись, Семен Кузьмич грузно опустился на диван.
— Что же, поговорить не вредно. А до разговора, надо полагать, не плохо и закурить. Закуривай, Семен! — Соломин пододвинул пачку папирос. — Я сам хотел встретиться с тобой вот эдак, с глазу на глаз, да все как-то не приходилось. А потолковать нам с тобой надо непременно.
Фомичеву стало не по себе от этих слое. «Знаем, знаем, о чем тебе хочется потолковать… — тоскливо размышлял он, разминая в пальцах папиросу. — А ну, скажи, сменный мастер, Фомичев, почему получилась авария? Когда это прекратится? Долго ли плавильщики будут тащить весь цех назад?» Он уже начинал жалеть, что зашел сюда. Ничего хорошего не будет, поругаются лишний раз и только…
— Зашел я сейчас в красный уголок, а там один мечтатель сидит, — помолчав, заговорил Николай Матвеевич. — Паренек мой, с формовки. Незаметный такой, смирный, недавно появился в цехе, приехал из ремесленного, из Сибири. Сидит себе один-одинешенек и думушку какую-то думает…