Перед колиными глазами, как наяву, встала широкая река, бурно кипящая, с лесистыми берегами. Раздвинув заросли леса, над волнами нависли серые кручи громадной скалы и на ней — какой-то особенный, сказочный город.
Все то, что видел Коля два часа тому назад на экране, вновь возникало перед ним. Лежат снеговые просторы, высоко поднят длинный орудийный ствол, откатывается по лафету пушка, дымное небо режут молнии «катюш» и исчезают в мутной дали — там враги, фашисты…
И опять увидел Коля, как в «Падении Берлина», серую дырявую громадину рейхстага. Яркое красное знамя, знамя победы, переходит из рук в руки, взбирается на самую вершину купола…
— Вот и песня вся! Хороша? — спросил Семен Кузьмич.
Семен Кузьмич застегнул баян и решительно сказал:
— Пойду в партийный комитет. Пусть ставят вопрос на комитете, пусть ругают — только бы помогли!
Лицо мастера стало твердым, суровым, каким оно было, наверное, тогда, когда он ходил в атаки. Он резкими движениями накинул на себя полушубок — белый, военного образца, — глубоко натянул ушанку, засунул руки в варежки.
— Спасибо, что, зашел Николай! Время будет — дам играть. Сейчас, извиняй, не могу: душа горит!
Вернувшись в свою комнату, Коля решительно подошел к шифоньеру, оделся, закрыл комнату, отдал ключ дежурной и отправился на завод.
В цех он попал к обеденному перерыву. Там было тихо. Только в вентиляторах гудел воздух да у некоторых станков звонко стучали молотками ремонтники.
Сашу Коля нашел в столовой. Тот был необыкновенно благодушен и говорлив:
— Чего рано принесло? Не сидится дома?
Коля уселся рядом с ним за столик, не зная, как начать свой важный разговор. Саша безумолку рассказывал:
— А я, знаешь, начал работать по алешкиному способу — один переверт. Ничего — получается. Тебе советую. Право, попробуй! Чуть-чуть помучаешься, зато потом какое облегчение. И главное, сразу чувствуется, что быстрее работаешь. Честное слово, меня теперь так и подмывает обогнать Алешку. Вот был бы номер, верно? Чего задумался?
— Эх, Саша, знал бы ты, какую я песню сейчас слышал! «Есть на Волге утес». Только по-новому поется, про Сталинград. Почему такой песни про наш завод не сложено? Он ведь тоже, как утес, на Урале стоит. На боевом посту. Как сталинградцы. Слушай, Саша, придумай песню про завод, в самом деле, хорошо бы такую песню сложить! «Есть на Урале завод»…
Саша задумался, нашептывая что-то про себя.
— Саша, деньги у тебя есть? — прервал его Коля.
— Пообедать хочешь? Иди, заказывай!
— Мне много надо.
— Много? Сколько?
— Тысячи полторы. На баян. Пятьсот у меня есть…
— А, ты вот о чем! Да, на баян денег много надо…
Над цехом запела сирена, возвещая конец перерыва. Саша вскочил и заторопился:
— Знаешь, что сделаем? Я тебе тысячу дам, у меня есть, а остальные мы у Алешки возьмем, у него есть, я знаю. Купим тебе баян — играй себе на здоровье! А я тем временем песню напишу. Мы ее в клуб унесем, пускай ее там хор разучит. И пойдет наша песня по всему заводу гулять! Здорово придумано, верно?
Он хлопнул Колю по плечу, торопливо выбежал из столовой и помчался прямиком, перепрыгивая через груды отливок, к станку.
Коля шел вслед за ним и удивлялся: никогда еще ему не приходилось видеть, чтобы Саша вприпрыжку бежал на работу.
С полчаса он простоял около Саши, рассматривая, как проворно и ловко тот начал работать. Пожалуй, Саша и в самом деле скоро догонит Алешу. Руки не торопятся, а везде успевают. Неужели все от того, что научился работать в один переверт?
Притихший на обеденный час, цех быстро заполнился грохотом станков, шумом вибраторов, перестуком пневматических молотков. Саша взглянул на Колю, озорно подмигнул и крикнул:
— «Есть на Урале завод», говоришь?