Было о чем подумать: переход на кокильное литье — задача не из простых… Сама по себе установка и освоение машины сулили много трудностей и неожиданностей — ни знатоков этого дела, ни опыта работы в цехе не было. Кроме того, надо было подумать о связанной с переходом на кокильное литье перестройке всей работы цеха. Что делать с конвейером мелких отливок? Его надо переключить на крупное литье или снимать совсем.
Николай Матвеевич размышлял: «Снимать конвейер! Если, кроме мелких отливок, удастся освоить и крупное литье, тогда станут лишними и остальные два конвейера… Совсем опустеет цех: три-четыре литейных машины, ряд стержневых станков, вагранки и электропечи, — вот и вся оснастка!» Это казалось почти невероятным — убрать все три формовочных линии, все три конвейера, земледелку, выбросить опоки!
Они пошли в партбюро, чтобы посовещаться в спокойной обстановке, и Алеша остолбенел: на стуле под картой он увидел отрез шелка, который был куплен в Москве для Клавы. «Как он попал сюда? Зачем лежит здесь?»
Алеша мучительно покраснел, словно ткань уличала его в каком-то нехорошем, постыдном поступке. Он не мог отвести от нее глаз.
— Что так смотришь? — спросил Николай Матвеевич. Он внимательно наблюдал за юношей. — Или узнал?
Алеша молчал.
— Хорош подарок, правда? — продолжал Николай Матвеевич. — Никак не могу хозяина найти. Потерял кто-то во время вечера во Дворце и не ищет. Ты не знаешь, кто бы мог потерять?
— Не знаю… — хрипло ответил Алеша и потянулся к графину.
Выпив воды, он уже старался не смотреть на шелк. Да и некогда было: началось обсуждение вопроса о том, с чего начинать освоение литейной машины.
Халатов мрачнел, если ему приходилось идти мимо литейной или встречаться с кем-нибудь из литейщиков. Упрямый по натуре, он все еще считал себя ни в чем не виноватым перед коллективом, а отстраненным от работы ловкой штукой, подстроенной Соломиным и Лукиным. Он наотрез отказался остаться в литейном цехе.
Работал он теперь мастером в модельном цехе и свои обязанности выполнял аккуратно. Правда, порой модельщики замечали насмешливую улыбку, пробегавшую под щеточкой коротко подстриженных усов. Она появлялась тогда, когда отдавалось распоряжение или принималось решение, казавшееся Халатову неверным. «Вот вы так решили, — казалось, говорил Халатов, — а я бы совсем по-другому распорядился, и было бы лучше… Но вмешиваться не буду, делайте как хотите…»
Сначала улыбки производили некоторое впечатление. Начальник цеха, выдвинувшийся из простых рабочих, модельщик Карнаухов, всматривался в Халатова, ожидая, что тот выскажет свое мнение. Но Халатов загадочно усмехался и отмалчивался… Несколько раз он выступал на собраниях. Говорил долго, но все это были высокопарные, общие фразы.
Таким образом, и здесь, в модельном цехе, Халатов оказался в одиночестве.
Вскоре он заскучал. Он не решался заходить к литейщикам, — все казалось, что его встретят презрительными и насмешливыми взглядами, поэтому Халатов начал наводить справки окольными путями.
Он встретил однажды Гришу Малинина, который приходился ему дальним родственником — каким-то троюродным племянником со стороны жены, — и начал подробно его расспрашивать. — Кого утвердили начальником плавильного пролета? Фомичева? Ничего у него не получится, можно уверенно сказать: завалит дело… Ну, а кто заменил Фомичева на смене? Звездин? Что-то не припомню такого, наверное, новенького прислали? Из формовщиков? Нашли откуда взять! Ну, а вообще как идет работа? Совсем завалилась, наверное? Веселее дело пошло? Надолго ли такое веселье! Все равно скоро все раскроется… Непонятно? Когда раскроется, тогда все будет понятно! — так говорил он Грише и таинственно-многозначительно подмигивал.
— Мелете вы, дядя, разные глупости, даже слушать противно! — сказал Гриша и ушел.
Халатов несколько опешил, потом рассудил, что не иначе, как и племянник тоже переметнулся в соломинский лагерь. «Чем только они их всех подкупают?» — вздохнул Халатов.
Все больше накапливалось слухов о происходящих в литейном цехе переменах, все сильнее хотелось Халатову побывать там и своими глазами посмотреть, что правильно в этих россказнях. Он не верил, чтобы без него, без Халатова, там могло что-нибудь улучшиться.
Даже когда в многотиражке появилась заметка, сообщившая о том, что литейщики, завершая месяц, сдали сверх плана отливок чуть ли не на сотню машин, — Халатов поджал губы и закачал головой. «Изловчаются, подтасовывают цифры! — убежденно думал он. — Знаем мы эти штучки! Это ненадолго! Через месяц все махинации откроются, и тогда посмотрим; что от них останется!»
Через месяц литейщикам присудили звание передового стахановского цеха. Халатов читал заметку о торжественном вручении переходящего Красного знамени, кривил губы, когда встречал знакомые фамилии среди выступавших на митинге, и пожимал плечами: «Какие-нибудь заделы приписал Лукин или брак в план сплавил…» И опять нестерпимо захотелось побывать в литейном цехе.