— Врешь, христопродавец. Я с седалища сего сошел никем не гонимый и пришел никем не званный. Патриаршество по праву мое. Мне господь бог явлением своим велел сюда прийти.
— А государь и бояры велят тебе сойти в монастырь!
— Замолкни, Алмазко! Не ты, худородец, сведешь меня отсюда. Токмо бог и народ. А бог в моей душе, народ в моей власти. Смотри! — Никон поднял правую руку над головой, резко опустил ее. Все, кто был в храме, покорные знаку, рухнули на колени. В проходе появился полковник Бяков. За ним попарно шли стрельцы с бердышами на плечах.
— Святотатствуешь, Стрешнев! Насилие в храме сотворить хочешь! Убери псов своих, я сам уйду. Уйду, чтобы прийти. — Никон медленно начал опускаться с амвона. Алмаз Иванов крикнул:
— Жезл патриарший оставь!
Никон сверкнул глазами, чуть подался в сторону Алмаза, поднял посох:
— Возьми, если смеешь!
Иванов сделал шаг назад, устоять перед взглядом Никона не смог — начал пятиться к выходу. За его спиной подался назад Бяков, за ним стрельцы. Аленку так поразило это, что она забыла упасть на колени. Никон словно наткнулся взглядом на побледневшее лицо Аленки, шагнул к ней.
— Ты веруешь в меня, сын мой?
У Аленки от страха сжалось сердце, и она дрожащими губами проговорила чуть слышно, по-мордовски:
— Верую… отец.
— Приходи ко мне на Иордан, — эти слова Никон сказал тоже по-мордовски. Аленку будто ударили кнутом. Она закрыла лицо руками, выскочила на крыльцо храма. Кровь частыми толчками стучала в виски.
Яков Хитрово решил недельку погостить у дяди, потом ехать в свою вотчину. Всю ночь они просидели за столом, цедили медовуху, разговаривали. На рассвете Яков сказал шутливо:
— Ну и скуп ты, дядя. Хоть бы романеи выставил. От сей браги завтра голова расколется.
— Делать тебе нечего — выспишься.
Но выспаться не удалось. Утром, чуть свет, в спаленке боярина вопль. Вбежала старая ключница Федосья, упала на колени перед кроватью боярина:
— Государь свет-Матвеич! Нашу домову церкву ограбили!
Хитрово вскочил.
— Двери расхлябенены, дорогие ризы и сосуды покрадены.
— А поп Фома?
— Избушка его пуста.
Не успел Богдан одеться — на пороге приказчик Корнил.
— Что делать, боярин? Снова двое холопов утекли. Хомуты на конюшне покрали.
— Что сторож смотрел?!
— Своих разве углядишь. Всякую щель знают.
— Пойду в приказ. Подниму всех сыщиков, стрельцов, ярыжек, пошлю по всем дорогам — догонят.
— Напрасно, дядя, — Яков тоже поднялся, надевая сапоги. — Воры умны. Они знают, что ты сразу погоню выставишь, и потому день-другой в Москве пересидят. А когда сыщики ни с чем возвратятся…
— Что же делать, Янко, что делать?
— Как ты думаешь, Корнил, куда мог бежать поп Фома?
— Вестимо, на Дон. Счас все на Дон бегут. К Разину. А Фома сам с донских степей приблудил.
— Видела я, видела, — проговорила ключница. — Днями приходил к попу казак от Васьки Уса. Дворня поговаривает, будто пришли они с челобитьем к царю…
— Все понятно. Послать, видно, погоню на Тульскую дорогу…
— Этого, дядя, мало. На Тулу едучи, Всесвятский мост не миновать. Поставь туда для догляда пару ярыг да стрельца.
— Может, холопи Фому убили? — сказала ключница. — Святой человек, мог ли на сосуды священные руку поднять?
— Святой?! — Корнил не утерпел. — Этот святой тремя перстами крестится, он Никона почитает.
Услыша это, Богдан рассвирепел:
— Ну, слуги верные, быть вам под батогами! В храме моем, в доме моем свил богохульник гнездо змеиное, ты, Корнил, знал и молчал! И тебя, старая, под сарафан розгами! Всех-то ты жалеешь, всех опекаешь. Пошли с глаз моих вон!
— Розгами старушку — не повредит, — улыбаясь заметил Яков. — Но этого, я полагаю, мало. На такую огромную усадьбу один глухой сторож — что он сможет? Ты десяток заведи…
— Их жа надо кормить, деньгу платить. Разорят…
— Дешевле выйдет. Да и пошто ты скопидомничаешь, дядя? Куда богатство копишь? С собой в домовину складешь? Жены нет, детей нет.
— Молод ты меня учить! Сидишь в своем Танбове и ничего не видишь. А время пришло буйное. Тула у Москвы под носом, а там три тыщи разбойников. А будет еще больше. И, коли вспыхнет бунт, — кто Москву защитит? Ты? Да тебе самому Танбова не удержать, как и иным воеводам. Воры же будут всюду. И ворвутся они во град, добро расхитят, хоромы пожгут, что тогда? А у меня в укромном месте в земле кованый сундук с золотом. Понял ты?
На указы боярин был скор. В тот же час послал погоню, на все мосты велел выставить догляд. И еще было указано Корнилу нанять пяток добрых охранников со стороны. Чтобы умели палить из ружей и чтоб не спали по ночам. Надежды на своих холопов по нынешним временам боярин не держал. Либо спят у ворот, либо сами ладят что-нибудь уворовать и сбежать в лес.
Там, где Белый город чуть приспускается к склону Москвы-реки, стоит восьмое чудо света — Всесвятский мост. Семь ворот поставлено над мостом, семь крепчайших дуг. По концам две шатровые башни. И все из камня, дуба, железа. И если вдруг к кремлю хлынет лавина ордынцев — падают семь решеток, запираются семь замков.
