Никон вскочил. Глаза его засверкали гневом, кулаки сжались, и он, наверное, бросился бы на Савву, но вошел монах, что-то зашептал на ухо Никону. Тот, коротко бросив: «Добро, оставь», снова сел на скамью.
— Скажи Богдашке: я уйду, когда бог велит, а не он, выскочка и распутник!
— Что священникам сказать?
— Попы тут ни при чем. Иди, пока я не выкинул тебя. Иди. Я митрополит, и не тебе, попишку, говорить со мной.
— И сызнова лжешь, — не утерпел Савва. — На престоле ныне Паисий.
— Всякий приблудный мужик напялит на себя мантию — и он уже митрополит. Он выкормыш мой; и пока Вселенскнй Собор не утвердит — я владыка душ православных. Иди и скажи так.
Когда стрельцы, разморенные теплом, задремали, Аленка села рядом с охранявшим келью монахом и шепнула ему на ухо: «Задержите меня. Слово тайное владыке сказать надо». Монах молча звякнул ключами — вышел. Потом появился другой, провожавший Савву, вывел Аленку из кельи:
— Я эконом Феодосий. Пойдем, накормлю тебя. Владыка велел ждать.
Поздно вечером Аленку повели к патриарху. Никон был одет по-домашнему. На нем белая шелковая рубаха, волосы перетянуты по лбу лентой, вышитой крестом. Перед ним толстая, в новом переплете книга. Стены сплошь увешаны иконами в дорогих окладах и простого письма, видимо, древнего. На столе, на лавках, на подоконниках — книги, свитки. От изразцовой печи пышет теплом. Никон долго молча разглядывал Аленку, заговорил по-мордовски:
— Тебя я у храма в минувшем году видел?
— Меня. Ты еще сказал: «В Иордан приходи». Я и пришел.
— Что тебе надо от меня?
— Мне ничего не надо. Людям помоги.
— Каким людям?
— Живут в Заболотье под Темниковом бессписочные беглые люди, прячет их помещик Челищев от царя и за это сосет их кровь. Непокорных забивает до смерти. Вот, погляди, — Аленка вынула из кармана наручники, подала Никону.
— Что это?
— Железы. В них отца моего заковали и убили. Меня народ послал управы на воеводу и барина просить. Помоги!
— Почему я помочь должен?
— Ты — мордовин, а в Заболотье бедствует мордва же. Они сказали — ты выше царя стоишь.
— Поздно пришел ты, парень. В опале я нынче.
— Знаю. Но, помнишь, во храме рукой взмахнул — и весь народ на колени упал.
— То народ. А ты управы на бояр просишь.
— И бояре боятся тебя. Инако бы с амвона не стаскивали.
— Как ты к попу Савве попал? — Никон подозрительно прищурил глаза. — Не он ли подослал тебя ко мне?
— Я сам… Ты стеной каменной себя окружил, к тебе не попасть было. Вот я и уговорил попа.
— Землякам твоим помочь нельзя, парень, — сухо сказал Никон. — Из одной кабалы вытащишь их, в другую попадут. А мне еще одну вину бояре припишут. А ты говоришь — добра прошу. Ради этого попик твой и привез тебя?
— Зачем ты мне не веришь, владыка?
— Тебе верю, а попу с Богдашкой Хитрово — нет. Ты ведь у него служишь!
— Когда я к тебе на Москву шел, пристал ко мне казак один. Илейкой зовут. Он тоже к тебе шел. Не дошел, видно.
— Вот как?! Зачем я ему стал надобен?
— Он тоже помощи простым людям хотел просить. От Разина Степана шел. Звать тебя к нему патриархом.
— Нишкни же! — крикнул Никон. — Не тебе, юному, неопытному, не твоими руками петлю на шею мою накинуть! Иди отсюда вон и скажи Богдашке своему, что он хилоумен, если такого сосунка как ты на погибель мою подослал!
— Я с боярином и не говаривал ни разу!
— Сказал — иди! А то прибью! — лицо Никона стало жестким, глаза колючими. Аленка испуганно попятилась к выходу, но потом, подавив страх, остановилась, выпрямилась и сказала так же зло и властно, как Никон:
— Не уйду. Я еще не все выговорил.
Они молча стояли друг против друга. Смелость и решительность парня обескуражили Никона, а Аленка подумала: «Разрублю узел единым махом!»
— Ладно, выговаривай, — мягче произнес Никон, притворив плотнее дверь.
— Ты отец мне, владыко.
— Что в том? Все, кто в истинного бога верят, дети мои.
— Не то. Я сын твой по крови.
— Как?!
— Ты Мотю — мордовку помнишь? Это мать моя. Сказывала мне, что любил ты ее, и оттого произошел. По ее совету я к тебе пришел. Вот ладанку дала она мне — подарок твой.
Никон шагнул к Аленке, глянул на нее пристально, взял в руки ладанку, потом, попятившись, отошел к столу, раскрыл книгу, тут же закрыл. Спросил тихо:
— Где это было?
— В Спасском монастыре, что под Арзамасом.
— Сие заблуждение есть. В том монастыре я отродясь не бывал. Сколь тебе лет?
— Двадцать третий минул.
— Я в те времена в Анзерском скиту был. На Соловках. За три тыщи верст от Арзамаса.
— Тот монах Никоном зван был, по крови тоже мордовец. И мать сказала — похож я на тебя, глаза твои…
— Имя свое я принял позже. В миру я Никитой звался, а по отцу Минич. Мало ли на свете монахов со мной схожих…
— Я ничем не обременю тебя — отрекаешься зачем?
— Не грешен в этом! — Никон троекратно перекрестился. — Бога в свидетели беру. Хочешь, сыном приемным буду считать тебя. Только ничего, окромя несчастья, это не принесет нам.
— Если богом поклялся…
Аленка повернулась и медленно зашагала к выходу. Увидев понурую спину парня, Никон вдруг почувствовал, что человек этот почему-то близок ему.
— Вернись, парень. Еще спросить тебя хочу.
