Аленка прислонилась к косяку двери, сказала тихо:
— Спрашивай.
— Ты теперь куда? В свое Заболотье пойдешь?
— Сам не знаю.
— Скажи матери и землякам твоим, а более всего сам запомни — им спасенья от царя и бояр нет и не будет. Как, говоришь, казака того звали?
— Илейка.
— На него пусть более надеются. А службу у Хитрово брось. Иди из Москвы вон. Более ничего тебе сказать не могу.
— А сам-то ты как? Хочешь, я с тобой рядом встану?
— Боже тебя упаси! При моем подвиге я един должен остаться. Сам видишь — дни мои сочтены. Недавно явился мне в сновидении господь и сказал: «Пострадай, Никон, за веру истинную: ты будешь повержен, брошен в гноевище и умрешь в муках. И вознесу я тебя за это на небеси, будешь ты угодником моим во всей святости, а враги твои покараны будут». И придет, парень, время, воскресну я в храме моем, и лик мой перенесут на иконы. Я верю, ты придешь сюда и помолишься мне. И вспомнишь слова мои. А теперь иди.
Никон подошел к Аленке, поцеловал ее в губы, перекрестил. И когда она вышла за дверь и побежала вверх по лестнице, крикнул:
— Как зовут тебя?
— Александр! — не оборачиваясь ответила Аленка.
Эконом вывел ее за ворота, проводил до села. Указал на избу, где в оконце мерцал огонек, сказал:
— Поп твой здесь. Ждет.
Дома ждала их беда. Мокей, охраняя ворота один полные сутки, к утру не выдержал, уснул. И, как на зло, во двор забрались воры. Украсть они ничего не успели, были пойманы, но переполох в усадьбе был большой. Боярин весь гнев вынес на Корнила, а тот донес: Мокей уснул от того, что нес охрану за казака Алексашку, которого бесспросно Савва брал с собой в Новый Иерусалим.
Под горячую руку боярин указал жестокую расправу: Савву запереть в клеть на хлеб и воду, а казака — под розги. Пусть знают, кому служат, пусть вперед не своевольничают. Савва бросился в ноги и стал слезно просить розгами наказать его, а парня, как безвинного, пощадить. Но Богдан сказал:
— Ништо ему. Пусть вгонят ума в задние ворота. Это еще никому не вредило.
Боярин слов на ветер не бросал — Савву сразу заперли в клеть, а Аленку сдернули с постели, поволокли на конюшню. Полусонная, не понимающая, куда ее ведут, она молчала. Но когда увидела скамью, а около нее бадью с розгами, закричала истошно:
— Не-ет! Лучше убейте сразу! — и рванулась из рук конюхов.
Корнил вынул из бадьи мокрую, гибкую розгу, кивнул конюхам. Аленка кусала руки, отбивалась, но ее схватили за руки и ноги, метнули на скамейку. Конюхи молча и привычно делали свое дело — на конюшне порка проходила чуть не каждый день.
Аленкины руки подвели под скамью, связали. Один мужик сел в головах, другой оседлал ноги, запустил руки под живот, нащупал гасник, развязал его и начал спускать портки. Аленка рванулась всем телом, обмякла. Задирая на ней рубашку, второй конюх вдруг удивленно сказал:
— Авдеич, погоди-ка. Это, вроде бы, девка.
Пораженный приказчик заскреб в затылке.
Богдан Матвеевич только что отужинал. Ныне он хотел пораньше лечь в постель, чтобы встать на рассвете и угадать на заутреню вместе с государем. Но не успел он раздеться — в опочивальню зашел Корнил.
— Что у тебя там? — спросил недовольно Хитрово.
— Начали мы было сечь казачишку, ну и…
— Ну?!
— А у него титьки.
— Как это, титьки?!
— Это не казак, а девка. Далее пороть, ай нет?
— Подумаешь, диво! — еще более недовольно сказал боярин. — По нынешним временам не только девок в портках, но и мужиков в сарафанах ловят десятками. От господ бегут, от царя прячутся. Вызнай, почему она штаны надела?
— А пороть-то надо ли? Она без памяти лежит.
— Обожди — успеем. Может, ей не двадцать розг следует, а все двести.
Не успел Корнил уйти — снова в дверь стучат. Ввалился в опочиваленку Яков Хитрово. Богдан любил племянника, спросил обрадованно:
— Сызнова в Москве?
— Я же как-никак думный воевода. В приказ разрядный вызван. Прости, что на ночь глядя потревожил тебя. Дело спешное.
— Успеешь — скажешь. Не горит, чай. Давай обнимемся.
Яков скинул кафтан, сел за стол, открыл полуштоф с романеей. Выпили по стаканчику.
— Помнишь, в минулый раз взял ты во двор попа и казачишку. Живы они?
— Живы. Только что казачишку выпороть хотел, да раздумал.
— Что так!
— Портки спустили, глянули, а это девка!
— Ого! Стало быть, недаром я к тебе спешил. Сердце чуяло.
— Говори.
— Был я в тайном приказе. Знаешь сам — там родич наш сидит, стольник Санка Хитрово.
— Ляксандр Севостьяныч. Знаю.
— Сказал тот Санка по секрету — в приказ только что донесли: были у Никона в монастыре со твоего двора поп Савва и молодой казак. И оставался тот казак у Никона в келье ночью долго, о чем говорили они, неведомо. Но если один, ночью и тайно, да к тому же не казак он, а девка. Тут дело не чисто.
— Кто донес?
— Есть в монастыре наш человек, заслан тайно.
— Что делать будем? Если государь узнает…
— Обещал Санка донос тот пока прикрыть, а нам велел все до тонкости выведать.
— С кого почнем? С попа али с девки?
— Зови попа.
Привели Савву. Боярин мрачно спросил:
— Говори как на духу — что утаил?!
Савва бухнулся боярину в ноги.
