Дядя Саша сидел за столом, в переднем углу, под иконой, облепленный своими пятью сыновьями. Те восторженными глазами не так смотрели на отца, как на собравшуюся публику: вот, мол, смотрите, какой у нас отец!
— Вы, бабы, крепитесь тут без нас, — важно говорил дядя Саша, поглаживая сыновей по вихрастым головам. — Побьем сволочей, будьте покойны. Сила у нас есть и духу хватит. Не допустим гада до вас.
Вдруг в избу несмело, сторонясь людей, вошла тетка Марья. Ни на кого, кроме дяди Саши, не глядя, она подошла к столу и быстро и испуганно спросила:
— Вы про Григория Орлова, случайно, не слыхали?
Дядя Саша подумал и покачал головой:
— Нет, не приходилось.
Тетка Марья, поморгав глазами, вышла из избы. На другой день ко мне прибежал Пашка и радостно завопил:
— Ведьму бьют! Пойдем быстрей.
Самое интересное мы, наверное, пропустили. Я запомнила такую, примерно, сцену. Тетка Марья стояла у своей избушки и спокойно смотрела на Анну Фролову. А та, обращаясь к собравшимся бабам, кричала:
— Свово мужика дождись, тогда плетни и чините. Вытаращила глазищи-то! Совести у тебя, у ведьмы, нет! Мужик к семье на три дня пришел, а она вона чего придумала — плетень ей поправь. А можа, без мужика тебе еще чего поправить надо?! У, ведьмища, чужачка!
Тетка Марья покачала головой и ушла в свою избенку. Дядя Саша силой увел разбушевавшуюся жену домой. Он, наверное, сумел внушить ей что-то, на улицу Анна больше не вышла. А плетень дядя Саша тетке Марье все же поправил под бдительным присмотром своих сынишек.
Дядя Саша уехал, а жена его Анна не могла, видать, простить Марье за мужа. Так и норовила чем-нибудь кольнуть, не словом, так делом.
Тетка Марья еще больше замкнулась в своей землянке. Даже за водой ходила ночью.
Эта таинственность больше всего и привлекала нас, детей. Подталкивая друг друга, мы заглядывали в маленькое заросшее оконце. Мы, наверное, ничего там не видели. Да и не наверное, а точно. Но детское воображение и фантазия делали свое. Может, с нашей легкой руки тетку Марью в деревне чурались. Так или иначе, а своею в деревне она не считалась до одного памятного для меня случая.
Лесов в округе у нас было мало. Звали их колками. Километров двенадцать, а то и двадцать отмахаешь, пока до леса доберешься. Помню, пошли мы с Пашкой за ягодами в Волчий лог. Ягод, конечно, не набрали, а леса исколесили вдоль и поперек. То ли муха какая-то укусила меня, то ли уколола обо что ногу, но было уже поздно, а идти я не могла.
Пашка и жалел меня, и одновременно ругался:
— Чего расселась, как клушка? Вечно вот так с тобой свяжешься, потом наплачешься, корова!
Вдруг из леса вышла женщина и направилась к нам. Она шла с большой и, видимо, тяжелой корзиной. Когда подошла поближе, мы узнали тетку Марью.
— Ведьма! — заорал Пашка и бросился в кусты. Я бы тоже убежала, если бы могла.
Тетка Марья подошла ко мне, присела на корточки и стала рассматривать ногу. Я сидела и со страхом ждала, что она со мной будет делать.
Пашка стоял поодаль и ныл, растирая по грязной щеке слезы:
— Чего тебе надо? Что мы тебе сделали? Отпусти нас.
— Да не бойтесь вы меня, глупые, — тетка Марья ласково улыбнулась и погладила меня по голове.
Я, помню, заплакала от жалости к себе. Она выбросила все грибы из корзины, отдала ее Пашке и взяла меня на руки.
Последние километры тетка Марья поминутно садилась отдыхать, вытирала пот. Мне было стыдно за себя, а она, тяжело дыша, ласково роняла:
— Потерпи, доченька! Потерпи, маленькая! Скоро уж…
Наш путь шел через кладбище. Хотя и жуткое это место, но мы с Пашкой знали здесь все закоулки и выносили неприятные эмоции вполне сносно. А тетка Марья, которая так терпеливо несла меня почти двадцать километров, «ведьма», которая в наших понятиях зналась с чертями и всякой другой нечистой силой, вдруг съежилась и остановилась.
— Да чего ты боишься! — Пашка, попривыкший за дорогу к тетке Марье, презрительно сплюнул и пошел вперед.
У деревни нас встречали люди. Моя тетка, непрерывно крестясь и причитая, взяла меня от тетки Марьи и понесла домой. А Пашкина мать, предварительно надрав ему уши, пригласила:
— Пойдем, Мария, ко мне? Что ты в слепоте-то своей живешь! Сердце у тебя, видать, доброе, а без людей зачерствеет… У нас изба просторная, а без мужика и вовсе жить некому.
С тех пор тетка Марья стала жить у Сердюковых. И оказалась она совсем не теткой. Я не помню точно, сколько ей было лет, но не больше двадцати пяти. Пашкина мать называла ее дочкой.
Не зря тянулись мы раньше к Марьиной избенке. Тетка Марья оказалась очень грамотной, она рассказывала нам сказки Пушкина, поэмы Лермонтова.
После войны в нашей деревне открылась школа-семилетка, мы с Пашкой Сердюковым пошли в первый класс, и нашей первой учительницей была Мария Степановна Орлова.
Так звали Пашкину мать. Свою мать я всегда представляю в образе тети Тани. Такой же ласковой, доброй и справедливой. На все хватало у ней энергии, терпения и тепла.
— У меня мамка мировая, она все понимает! — с гордостью говорил Пашка.