Душа давно покрылась броней, кажется, ничто уже не может меня тронуть. Но вот и отдельный вагон, тут девочки. Вот лежит лагерница, ее сажали на кол, но успели спасти наши солдатики. Вот маленькая девочка, которую угнали в Германию и… выглядит страшно. У меня нет слов, чтобы описать, что сделали эти звери с восьмилетним ребенком. Не говорит, только смотрит. Очень страшно мне от ее взгляда становится… Вот коллега, попавшая под бомбежку, отходит уже. А вот эту девочку я точно спасу! Скорее на стол!
— Но, Марья Петровна…
Один лишь взгляд прерывает речь. Подхватив ребенка на руки, я несусь к операционному вагону, только бы успеть. Только бы выдержало маленькое сердечко. Будь проклята эта война!
— Скальпель! — мы начинаем.
Как она похожа на мою убитую проклятыми фашистами доченьку! Все, мысли — прочь, не отвлекаться, а то зарежу. Вскрываю, нахожу доступ, медленно и осторожно прохожу вдоль, иссекая невосстановимое и молясь, чтобы девочка выдержала. И вот, наконец, почти…
— Остановка! Пульса нет! — паника где-то внутри, она не мешает, она придет потом, потом будет истерика и дрожащие руки, а сейчас спасти во что бы то ни стало!
— Адреналин! — руки качают в привычном ритме, Варечка дыхательным мешком* качает легкие… Живи! Ну пожалуйста, живи!
Выбиваюсь из сил, массирую сердце открытым способом, уже почти смирившись. И тут вдруг, как волшебное чудо, сердце вздрогнуло, сократилось и — забилось. Живая… Господи, спасибо!.. Все. Теперь будет жить. Уже и запищала: «Мама, мамочка…» Как сказать тебе, кроха, что нет больше мамочки… Все война… Ожесточились мы, очерствели сердцем на этой войне. Ничего, совсем скоро мы победим и тогда заживем! Будет много хлеба и масла… И сахара тоже. Чтобы посыпать сахаром и…
Кстати, о хлебе, вот и ужин поспел. Каша у нас нынче гречневая, тушенка и чай. Хороший ужин, сытный. Уже год, как едим досыта, ушли в прошлое голодные обмороки у стола… Да, покурю и потом заполню бумаги на снятие с эшелона. Снимаем мы тех, кого не спасли, совсем. Их похоронят, где получится, а мы спешим дальше, стремясь спасти живых. Выхожу на площадку, здесь ветер доносит дым паровоза, ну, значит, мой дым ничего не испортит. Я успела только затянуться первой, самой сладкой затяжкой, как вокруг загрохотало, что-то загремело, вагоны встали на бок, и мир погас для меня.
Комментарий к Получая высокое звание
* Ручной дыхательный мешок - предок мешка АМБУ, появившегося только в 1956 году. По некоторым сведениям предки АМБУ существовали в 1945 году. Но даже если нет, пусть будет.
========== Приступая к врачебной деятельности ==========
Очнулась я как-то вдруг от незнакомых голосов, говоривших не по-русски, которые я отлично понимала. Хотя это не аргумент, я и по-английски, и по-французски, и даже матом могу, если припрет. Видимо, поезд взорвали или какой-то одинокий «мессер» заметил красный крест на крыше. Нелюди специально целили по крестам, потому часто занавешивали их. Однако обеспокоило меня не это, а наличие, совместно с моими воспоминаниями, еще каких-то других, странных и мне не принадлежащих. В них я, слава Богу, тоже была медиком, но каким-то «колдо». Я была ведьмой? Это точно шизофрения. Очень жаль, однако стоило осмотреться.
Приоткрыв глаза, огляделась. Больница, но какая-то странная, будто больница моего детства. Посреди палаты стоит некто в лимонного цвета балахоне и рассказывает, что он думает о мадам Помфри, которая умудрилась упасть с лестницы в Хогвартсе. Все слова понятны, смысл не ясен. Я-то тут при чем? И показывать ли, что я понимаю язык? Хотя, если попала к союзникам, они меня вполне передадут нашим, но как я это объясню СМЕРШевцам? А если они узнают? Что-то я дрожу, да что там дрожу, меня колотит всю.
В этот момент вторая память взбунтовалась, и я поняла, что мадам Помфри — это я. Шизофрения ты моя, шизофрения… Меня, получается, за свою приняли? Это хорошо, но где же оригинальная Помфри? Тут будто что-то прошептало: «Дура! В зеркало посмотри!» И ничего я не дура, но зеркало попросила слабым, прерывающимся голоском, заставив стоящего закатить глаза со словами «о, женщины». Я его понимаю, но своя рубашка ближе к телу, потому, даже не обратив внимания на свой голос, да и на то, как передо мной возникло зеркало, я вгляделась.
Не истерить, не истерить, я умная, добрая, хорошая, отличный специалист… Но в зеркале не я. «Уже ты», — ответила моя шизофрения. Хорошо, допустим, это не шизофрения, а предсмертные галлюцинации. Может такое быть? Может. Жаль, что я не вижу папу и маму, но что имеем, то имеем. В таком случае, барахтаться бессмысленно, а надо расслабиться и получать удовольствие. Как мне во время родов говорили: «расслабьтесь и тужьтесь». Очень оригинальное пожелание было, да.
Ну, раз это все галлюцинации и можно успокоиться, то будем взаимодействовать, как говаривал наш психиатр, выжил ли… Подошла к грустно смотрящему на меня мужику в балахоне, посмотрела ему в глаза снизу вверх и, сделав глазки, как у пролившей спирт Вари, сказала по-английски: «Я больше не буду». Готово, мужик в шоке. Могу еще, значит…
