Когда Соля принесла ей извещение о гибели последнего сына, Кондрата-младшего, не выдержала Мария, ночью, то ли задремав, то ли с умыслом, свалилась под плуг. И быть бы ей захороненной плугом, не заглохни в это время трактор. Увидел тракторист, что нет на месте прицепщицы, все становье поднял на ноги. С фонарями вышли в поле, с факелами, по крошкам перебрали отвал, а Марию откопали и выходили.
Получив «похоронку» и на мужа, Павла, Соля не решилась сразу отдать ее Марии, почувствовала — не выдержит та, руки на себя наложит, как пить дать наложит; такая она стала некрепкая. И решила Соля до поры до времени не отдавать бумажку, спрятала ее в шкатулку, где хранила разную ценную мелочь — обручальные кольца, серьги, облигации военных займов, близкие сердцу фотографии. «Бог мне судья», — сказала Соля и сама писала письма Марии, проставляя его подпись и номер полевой почты. Хорошо, что Мария плоха стала глазами и читать приходилось самой Соле.
Дом Полушиных стоял на веселом месте — на пригорке. Отсюда начиналась дорога в район и дальше, к железнодорожной станции. По ней уходили мужики в солдаты, по ней должны были и вернуться. По вечерам Мария садилась на завалинку и долгим немигающим взглядом смотрела на рыжую с глубокой колеей дорогу.
Сидела на завалинке Мария и сегодня.
— Здравствуй, Мариша, — поприветствовала Соля.
Мария щепала сухую лучину на растопку таганки.
— Вечерок добрый, Солюшка! Чай, не пусто в твоем кузовке-то?
— Как всегда.
Соля достала письмо «от Павла», впервые ее рука дрогнула, нерешительно протянула.
— Письмо тебе.
— Почитай, — сказала Мария и немигающим взглядом посмотрела на почтальонку так, словно видела ее впервые. — Почитай, милая…
Соля поудобнее устроилась на завалинке и начала:
— «Здравствуй, моя дорогая женушка Маришенька! Пишет тебе фронтовой солдат Павел…»
Мария посмотрела на Солю своими красными от трахомы глазами и отвернулась, словно почувствовала в неуверенном голосе обман. — «У меня все по-старому. Скоро дойдем до главного ихнего дома — рейхстага. Как возьмем его, так войне завязка. Приду, обниму тебя и зацелую…»
— Да уж, зацелует, — отмахнулась Мария. — Пусть не смешит народ…
— «…Мне для такого поцелуйного дела в гошпитале заместо выбитой прикладом челюсти отлили новую, из железа, вечную челюсть. А другу моему, солдату Михину, горло с кнопкой сообразили. Мы всей ротой ходили в лазарет проведывать. Диво! Нажал кнопку — пожалста, говори, скоко влезет, хоть песни пой. Токо водку нить не с руки — малость узковато. Но Михин не унывает, приду, грит, к дому, он в кузнице робит-то, на трубу водостошну сменю…»
Соля заметила, что Мария слушает ее чтение как-то рассеянно. Раньше этого не было. Она часто просила повторить и улыбалась на шутки своим узким морщинистым ртом, складывая обветренные губы в смешной тюрик.
Соля подумала — не догадалась ли.
— «Это хорошо, что ты за трудное время коровку нашу не порушила и часть молока отдаешь ребятишкам в ясли. У них с молока лучше кости растут. Тулуп мой старый можешь перешить ленинградским на шубейки, к морозам-то нашим крещенским они непривышны…»
— Да уж зима прошла, каки морозы… А тулупчик я давно салазганам на шубенки пустила…
Дочитав письмо, Соля отдала его Марии, а та бережно положила в карман фуфайки.
— Спасибо, Солюшка. Твой-то как?
— Да ничего, — ответила Соля дрогнувшим неожиданно голосом. — Пишет.
— Ну иди, иди, милая, с хозяйством управы много небось…
Управившись с хозяйством, Соля накормила жареной картошкой сына Лешку, собралась к Макрине подкладывать хряка. Прихватила из сумки и оставшиеся газетки, в магазин сегодня завезли керосин, многим почту можно там отдать. К Лешке пришли друзья, эвакуированные. Худой, как тростинка, с неживым восковым лицом и такими же желтоватыми глазами Вадим принес самодельные краски, наведенные из сока бузины, луковой шелухи, неяркие, но все-таки краски. Вадим хорошо рисовал и учил этому Лешку. Соля удивлялась, до чего же похожими выходили на бумаге кошка или гусь. А сегодня, вернувшись от Макрины, увидела рисунок лица Степана. Потрогала еще сырой лист, подивилась:
— Иставлехонек Степан!
— Это мы с фотки срисовали! — довольный похвалой, сказал Лешка, вдумчиво швыркнув плоским утиным носом.
— С какой еще фотки?
— В шкатулке взяли.
Все содержимое шкатулки было вывалено на комод.
— Алеша, здесь была бумажка, синеватая такая…
— Это «похоронка»? Ее Вадим взял. Сказал, что по пути занесет Полушиной. Она же ей адресована, Вадька прочитал…
Влепив ничего не понявшему Лешке затрещину, Соля как была в ситцевой кофточке, так и выскочила на улицу и по хрустящим ледышкам примороза побежала к дому Полушиной.
Марии дома не оказалось.
Вадим спал во второй половине. Соля разбудила его и спросила:
— Где извещение?
— Отдал тете Марише.
— А где она?
— Не знаю. Собралась и ушла.
Как и сына, наградив Вадима подзатыльником, Соля выскочила в ограду и по шаткой лестнице полезла на сеновал. Там дежурили только летучие мыши. Они с шумом вырвались и низко, над самой землей, пошли на запах льна к метной бане.
