С фонарем Соля осмотрела немногочисленные постройки в ограде, яму для хранения овощей, сейчас пустую, с двумя ссохшимися кадками, баню с широким белым полком и с еще тепловатой печкой. Нигде Марии не было. Осмотрела и чердак, спустилась, села на завалинку. Потом резко поднялась, решила бежать к конюховке, где висела рельса, и поднимать народ на розыски. Но вдруг в белесой мгле, на дороге в район, заметила черное пятнышко. Сначала подумала, что померещилось. Промыла глаза от едучего пота водой из водосточной бочки. Нет, пятнышко не исчезло. Тогда напрямик, через проулок, рванулась за этим пятнышком, еще не зная, Мария ли это, волк ли, а может, просто высокий куст тальника.
Это была Мария.
Поздно вечером, отходив и успокоив Полушину, вернулась Соля в свой дом, ставший вдруг необычно пустым и холодным.
Лешка, свернувшись калачиком, спал на половичке, возле гусиного пестеря. Соля осторожно подняла его и, стараясь не разбудить, перенесла в кровать.
Потом взгляд ее упал на кожаную почтальонскую сумку, сшитую еще в предвоенный год Павлом Полушиным из обрезков хрома, сыромятины. Соле было трудно подходить к этой сумке, лежавшей на лавке черным камнем. Нс она подошла, достала из глубины небольшую бумажку, при свете лампы начала рассматривать стандартный бланк с казенными словами: «…Ваш муж, Степан Мартынович Жилин, геройски пал…»
Эти слова она прочитала еще на почте, при разборе. Она знала их, помнила наизусть и мысленно повторяла весь день.
Соля тяжело опустилась на пол. Раскинув руки, черным неподвижным крестом она лежала на полу, и не было сил, чтобы подняться, и не было голоса, чтобы закричать.
В ставень утром тихо постучали.
— Тетя Соля, ты мне обещала старые марки, — сказал негромко колодинский Сенька.
— Сейчас, — поднимаясь, произнесла чуть слышно Соля.
Открыв ящик комода, достала марки. Взглянула в зеркало и не узнала себя: на лице, сером, почти бескровном, в черных полукружьях, не мигая, стыли голубые, бывшие когда-то голубыми, а сейчас серые и бесцветные глаза. Нос заострился, как у покойника. Матово серебрилась седая прядь, тяжелая, будто отлитая из свинца,
В то, что война кончилась, Соля поверила не в День Победы, не после, когда начали возвращаться фронтовики, своими рассказами-побасенками о военной страде надолго, порой до первых петухов, удерживавшие односельчан за небогатыми домашними столами, не в час торжественного собрания в колхозном пожарном сарае, из которого для такого случая была вытолкана конная пожарная машина и расставлены скамьи, а тихим-тихим летним вечером в банный день. Весна сменяет зиму, лето идет за весной, осень-торопыга подводит итог хлеборобским делам, но один день в неделе неприкосновенен — суббота. Он в деревне — банный. И какой бы срочности работа ни стояла за плечами, баня не отменяется.
