Но вдруг девчушка отшатнулась и, опершись руками на край стола, серьезно спросила:
— А ты на корабле служил?
— Я? Нет. Всю войну в пехоте.
— Ты служил на корабле, — сказала девчушка настойчиво. В ее голосе одновременно слышалась и какая-то затаенная мольба: «Ну, скажи, что ты служил на корабле, и все будет хорошо, скажи, что тебе стоит…»
— Да нет же, — улыбнулся Щербинин, все еще не понимая: к чему это. — Вот у меня и форма пехотинская, — он показал на свою гимнастерку и погоны.
Личико девчушки совсем не по-детски исказилось в судороге.
— На эсминце, — прошептала она, — «Смелым» его звали. Мне отец письмо, одно письмо прислал. — И выскочила из комнаты.
На столе, за которым сидела девчушка, лежала пуговица от флотского бушлата. Пуговица была еще влажная и теплая.
Щербинин вздрогнул. Это Соля закрывала ставни.
— Пыли меньше, — сказала она негромко. — Да и холодает по утрам. Я не разбудила вас?
— Нет, — ответил Щербинин. — Не успел заснуть.
— Если свет нужен, то лампу-семилинейку зажгите. Она на комоде стоит. Впрочем, сейчас я ставни прикрою и сама зажгу. Еще, не ровен час, стекло разобьете.
Плотно прикрыв ставни, Соля поднялась в малуху. В полной темноте отыскала семилинейку, на ощупь, ногтем почистила горелку, чиркнула спичкой. В комнатке сразу остро запахло керосином, горелой тесьмой.
— Николай Ермилыч, вы что, верите… надеетесь, что найдете семью?
— Большой надежды нет, но вера осталась. Чем черт не шутит.
— Да черт-то многим шутит, но война… И что же, за все четыре года ни весточки?
— От Любы я получил всего лишь одно письмо.
Он открыл чемодан, достал из шкатулки с резной костяной крышкой пожелтевший листок бумаги, неровно вырванный из школьной тетради в косую линейку.
Протянул Соле.
— Почитай, коль в сон тоже не клонит.
Соля взяла письмо осторожно, даже как будто боязливо. Вывернула побольше фитиль у семилинейки.
Начало невозможно было разобрать. Буквы, написанные карандашом, так стерлись, что остались только едва заметные вмятины да кое-где яркие запятые. И только на второй странице, где Люба, видно, догадалась химический карандаш смачивать водой, Соля прочитала:
«…Два месяца назад у переправы нашу машину разбомбили. Меня с Тоней подобрала старушка из ближней деревни. Странная такая: немец бомбы бросает, а она стоит во весь рост и икону ему показывает… Болела я. Думала, и не встать. А вот сегодня второй день как на ногах. Сейчас пошла за водой, сижу на плотине и пишу тебе. Ноги опустила в воду, а она такая теплая и мягкая, что кажется, весь век бы так просидела. И пахнет знаешь чем? Мельницей… Водяной пылью, наполовину перемешанной с мучной, корягами и отсыревшими вербами. Хотя мельница на этой реке и была, но она давно сгорела, а я вот закрою глаза и по этому запаху вспоминаю ту, нашу с тобой, мельницу, где ты мне в любви объяснялся. «Будьте моей женой, Любовь Егоровна. Не пожалеете, честное комсомольское. Я — парень хороший, а если постараться, то могу, наверное, быть и отличным».
Коля, родной, чувствую я, будет у нас еще… А кто, толком не разберу. Тукает ножкой так слабенько, что мне порой страшно — не выживет. Фу, дура, что я говорю… Как назовем-то? Посылаю тебе список — выбери на свое усмотрение.
Если мальчик, то…
Александр, Алексей, Андрей, Антон, Аркадий, Арсений.
Коля, а если девочка, то…
Агния, Агриппина, Анастасия, Анисия, Анна.
Это я в словнике страницу на букву «А» открыла.
Отвечай нам сразу же. Мы ведь, как бог даст здоровья, скоро будем пробираться дальше на восток.
Тоня тебе привет шлет, в уголке она елку нарисовала и отпечаток мизинчика поставила».
Соля отложила письмо. Щербинин говорил не открывая глаз:
— Помню, получил я его где-то под Смоленском. Единственное письмо на весь взвод. Хором читали… Окоп посреди пшеничного поля… Лежим, ждем атаки, вот уже третьей по счету за это короткое утро. И тишина такая, что слышно, как капли росы на солнце высыхают. Над головой на тонкой ножке стоял полуобгоревший колосок с пустыми, без зернышек, звенышками… Похож на слепого, который собрался идти, но не знает, в какую сторону сделать первый шаг. Из колоска выкатилось единственное зернышко, коричневатое, с редким пушком. Совсем как ребенок. И в кучу гильз…
Все затихло, все погрузилось в сон. Тишина сейчас стала особенно ощутимой. Голоса в ней, даже приглушенные, звучали неестественно громко.
С залихватской песней прошли по деревенской улице последние гулены:
— А я в детстве думала, — произнесла Соля. — Что война — это женщина. Род-то женский. У меня мужа, Степана, взяла, а в других домах че наделала?
— Да-а, — тихо проговорил Щербинин, — если бы оживить всех убитых, была бы еще одна Земля. Если бы собрать их улыбки, смех — еще одно Солнце…
— Спокойной ночи, Николай Ермилыч. Хороших снов на новом месте.
— Спасибо. До завтра.
Наутро Щербинин отправился в детский дом.
