На веселом месте стоял он, этот кордоновский детдом: в сосновом борке, чудом уцелевшем от пил и топоров военных лет, на взгорке, который хорошо продувался ветрами, при речке Миасс, ленивой степнушечке, безобидной в весеннее половодье, доброй летом, сонной зимой. Кордон лесника, огромный крестовый дом, после ликвидации лесничества оказался без хозяина, и в него поселили ленинградских ребят. Не был кордон приспособлен под жилье пяти десятков «блокадников», как здесь называли маленьких ленинградцев, а вот обжились, баню построили, колодец почистили, в прирубе сложили печку-каменку, огород засадили картошкой и огурцами.
Все военные годы принимал кордон уцелевших от войны детей. В бескормицу старикашка сторож, безрукий Ивася, отдавал свою берданку: «Робя, я тут поутру в ельнике козла видел, может, угадаете жаканом!» Угадывали. Не угадав, жили на картошке. Весной в суп добавляли крапиву. Ребятишки выкапывали из земли саранки. «Муку», корни камыша, доставали из болотин. Сами добывали луговой чеснок, который «не сходил» со стола.
Только вышел Щербинин за ворота, как услышал:
— Николай Ермилыч, мы ввечеру договорились вместе пойти…
— Не договаривались, Соломея Ивановна. У вас утренняя ходка за почтой.
— Так-то оно так, да ведь кто вам покажет Тоню?
— Директор… Воспитатели в крайнем случае.
— И это верно. Да ведь одно в кабинете директора узнать свое дите, совсем другое дело — на улице. В кабинете так тяжело, не приведи господь! Одного вводят, десять носов в стекла: узнают — не узнают. А так проще и верней. Я кликну Тонюшку, погулять ее выведут за ограду, воспитатели меня знают. Признаете друг друга — хорошо, нет — ничего не сделаешь, но все ж ранка Тонюшке будет помене, чем там, в «комнате узнавания»…
Щербинин долго молчал, закуривая папиросу.
— Это, Соломея Ивановна, вы, пожалуй, правильно придумали. Сколько у меня по детдомам было казусов в таких комнатах… Как ребятишкам хочется иметь отца, вы бы знали.
— Да как не знать… Лешка ночью проснется, кричит: «Мама, открывай дверь, папка пришел!» А потом весь в слезах, до утра заснуть не может. Ну, пошли?
— Идем.
— Папка… Па-а-апка! Где же ты так долго был?..
Все случилось в одну минуту. Только вывела Соля девчушку за ограду, высоченный, из крупного горбыля заплот, как та навострила глаз в сторону сидевшего на лавочке человека: «Это кто, тетя Соля?» — «Так, пришлый человек, у меня вот на квартире остановился. В автороте робит…» Лишь успела произнести слово «робит», как Тоня резко вырвала свою руку из Солиной, бросилась к Щербинину, и тонкий пронзительный голос повис над кордоном: «Папка… Па-а-апка! Где же ты так долго был?»
Соле показалось, что они друг на друга толком и посмотреть-то не успели. Щербинин как сидел на лавочке, так и остался. Тоня, не дав ему подняться, обхватила шею руками, прижалась худеньким, в синей форменке, тельцем. То ли от резкого набега Тони, то ли от тяжести подопревшие столбики лавочки сначала покосились, а потом бесшумно развалились. Щербинин и Тоня оказались на земле.
Они смеялись. Плакала лишь одна Соля.
— Бог ты мой, бывает же такое, — сквозь слезы говорила она, — бывает же такое, Николай Ермилыч, а…
— Что, Соломея Ивановна?
— Да вот такое. Сама себе не верю.
— А я вот даже утром побриться не успел, — сказал Щербинин. — Не верил, ни во что не верил… Так, скорее по привычке пошел… Тонюшка, а? За сломанную лавку нам завхоз врежет, как ты думаешь?
— Не-ет, Киприанов у нас добрый. А скамейку Алеша починит.
— Какой Алеша? — не понял Щербинин.
— Да Лешка мой, — пояснила Соля. — Они дружат.
— Ага, — согласилась со словами Соли девчушка. — У каждой девочки в нашем детдоме есть приписанный братик. А мне не хватило, вот и приписали Алешу из деревни.
— «Приписали»… Слово-то какое?! — тихо сказал Щербинин.
— Нормальное слово, — сказала Соля. — Они ведь все на дорогах войны были подобраны. Так случилось, что мальчишек-девчонок почти равное количество, когда детдом организовывался, оказалось. Вот я и посоветовала Куприянову, заведующему: раздели их на пары: брат-сестра, брат-сестра… Все же не так тяжело. Хоть малышня малышней, а так легче. Тонюшке вот не хватило «братика». Я и ознакомила ее с Лешкой. Ничего, шибко не дерутся. Все крыши, силосные ямы, озеринки — вместе облазали. Не знаю, как дальше пойдет, пока дружат.
— Ну вот и хорошо, — поднимаясь с земли, сказал Щербинин. — Дома у меня, Тонюшка, пока не имеется, вот у тети Соли на квартире стою… Пошли?
— Нет, — строго сказала Тоня. — Меня сначала надо у Куприянова оформить. У нас всех детей родители оформляют.
— Это само собой, — улыбнулся Щербинин — больно интересно она выговорила слова «всех детей родители оформляют».
— Оформим, и все вчетвером в районную фотографию. Сегодня же воскресенье…
— В фотографию? — ахнула Тоня. — В настоящую, где карточки делают?
— А то в какую же, — удивился ее вопросу Щербинин.
— Не к дяде Гоге?
— Это кто такой?
Соле пришлось вступить в пояснения:
