Это различие имеет для нас принципиальное значение, поскольку оно очерчивает область расположенности Присутствия, которую мы отнесли к области эстетических расположений, отделив «эстетическое расположение» от расположения как «бытийной черты» Присутствия.
Хайдеггер, конечно, знает об этом различии, но в «Бытии и времени» им не руководствуется, так как его интересует расположение как конститутивный для Присутствия «способ быть своим вот». Что же касается проделанного им в трактате анализа таких «явных» расположений как настроения «страха» и «ужаса», то он подчинен задаче экзистенциальной аналитики Dasein (Присутствия), а не задаче рассмотрения явных расположений как их особого региона.
Совсем иначе работает наше внимание тогда, когда основной задачей оказывается феноменологическая аналитика тех настроений, которые явственно захватили Присутствие. Область явных расположений как раз и представляет собой область интересов онтологической эстетики[41]. Если расположения страха и ужаса интересуют Хайдеггера не сами по себе, а лишь как средство феноменального раскрытия экзистенциальной осново-структуры Присутствия, то наше внимание фокусируется на самих этих расположениях как событиях чувственной данности другого.
С задачей проведения экзистенциальной аналитики Присутствия как таковой (аналитики, нацеленной на выявление его базовых структур) связано и то обстоятельство, что Хайдеггер оставляет без внимания возможности, которые анализ расположения как размыкания Присутствия в его брошенности предоставляет эстетике. Брошенность Присутствия раскрывается Хайдеггером как его фактичность, как «так оно есть и имеет быть». Поскольку фактичность следует понимать как способ бытия сущего уже втянутого в экзистенцию, то понятие фактичности связывает сущее и Бытие, сущее и Другое. Расположенность — это выдвинутость в Бытие (в Другое в модусе Бытия), это то, что делает сущее «человек» Присутствием. Важно то, что через Присутствие Другое оказывается расположенным в «неприсутствиеразмерном сущем», которое тем самым оказывается — в точке эстетического события — место-имением Другого, а потому и «присутствиеразмерным сущим» (Хайдеггер такого вывода не делает, но мы его делаем, отправляясь от со-расположенности человека-и-вещи в хронотопе эстетического события). Хайдеггер отмечает, что «фактичность не эмпирия чего-то наличного в его factum brutum, но втянутая в экзистенцию, хотя ближайшим образом оттесненная бытийная черта присутствия. Так оно есть фактичности никогда не обнаруживается созерцанием.» [42] Таким образом, во-первых, «эмпирия чего-то наличного», втянутая в экзистенцию, перестает быть голой эмпирией, входит в расположение Присутствия (в поле присутствия человека как места открытого Другому, места, в котором имеется Другое), а во-вторых, эта фактичность «ближайшим образом оттеснена», то есть втянута в экзистенцию так, что экзистенциальная основа «эмпирии» не выявлена, а, напротив, скрыта, «спрятана» в «падении присутствия».
Однако фактичность Присутствия (втянутость эмпирии в экзистенцию, в том числе втянутость в экзистенцию душевно-телесного, эмпирического человека) далеко не всегда скрыта, оттеснена его падением в мир сущего; время от времени человек (например, в таких приоритетных для Хайдеггера феноменах как страх или ужас) имеет дело с фактичностью собственной брошенности в свое «вот», в «так вот оно есть». И тут вещи очевидным для Присутствия образом кажут себя не в своей подручности или наличности, а в своей вовлеченности в экзистенцию в качестве того, что «угрожает», «страшит», «ужасает». Здесь открывается широкое поле для онтолого-эстетического анализа расположений, которые можно назвать «явными» расположениями, расположениями, в которых Присутствие оказалось явственным для него образом брошено в «так оно есть» своей фактичности, а лучше сказать, оказалось поставлено перед условной или безусловной данностью Другого.
