Научное наблюдение-созерцание не открывает мира как он есть сам по себе, оно открывает мир наличного. Мир, открытый наблюдателю в его наличности, имеет своим основанием особый способ размыкания Присутствия: мир здесь разомкнут в «спокойном пребывании при...»[71]. Мир науки и «научного мировоззрения» сохраняет свою действительность только до тех пор, пока человек находится в этом «спокойном пребывании при...», которое по большей части им не осознается как особое расположение (как специфическое настроение). Наличный мир предполагает дистанцию (в новое время эта дистанция была очерчена картезианским дуализмом мыслящей и протяженной субстанций), он предполагает невовлеченность познающего субъекта в «имение дела» с миром, мир открыт в этой невовлеченности для «чистого» (отстраненно-интеллектуального) отношения к нему. Новое время строило свою культуру на сочетании рациональной деятельности и созерцательного отношения к миру, открытому человеку в его голой наличности. Очевидно, что научно ориентированная новоевропейская философия, которая отправлялась в своих метафизических размышлениях от наличного мира и категориально препарировала его, не могла не выдвинуть и в эстетике на первый план чувственное созерцание как свободное от всякой прагматики и от всякой сакральности чувственное постижение предмета. Для основателя эстетики как философской дисциплины А. Баумгартена эстетика есть наука о законах чувственного познания, а прекрасное — ее специфический объект как чувственно познаваемое совершенство.
Таким образом, у нас есть основания полагать, что наукоцентричность европейской культуры, с лежащим в основе научно-теоретического познания размыканием мира в «спокойном пребывании при...», обусловила не только облик и характер европейской метафизики (с ее стремлением к научности и объективности), но также и характер ее эстетической мысли.
Эстетическое созерцание как влечение к созерцанию. Ориентация философского разума на понимание мира как прежде всего наличного (понимания, неотрывного от размыкания мира способом «спокойного пребывания при...») сказалось не только в том, что эстетика как дисциплина была конституирована, исходя из созерцания прекрасного, но также и в том, как понималось само это созерцание. А понималось оно по аналогии с научным наблюдением как особого рода произвольная деятельность, а не как некоторое событие. В выборе предмета наблюдения ученый руководствуется прежде всего логикой познания, ученого интересует научная проблема, а не созерцаемый предмет и не само созерцание как таковое. Инициатива в ориентированном на познание созерцании находится во власти наблюдателя, такое созерцание осуществляется произвольно. Произвольность научного наблюдения (покоящаяся на расположении способом «спокойного пребывания при...), непроизвольно переносилась в новое время на область эстетического созерцания. Тем самым упускалось коренное отличие эстетического созерцания от созерцания ориентированного на обслуживание познания сущего — его непроизвольность, в недеятельностность. «Чистое созерцание, проникай оно и в интимнейшие фибры бытия чего-то наличного, никогда не смогло бы открыть ничего подобного угрожающему» [72]. Но «чистое созерцание» (в смысле вглядывания в наличное) никогда не открыло бы также и ничего прекрасного. Прекрасное не открывается вглядыванием, наблюдением. Прекрасное — это захваченность прекрасным, это расположение, размыкающее мир способом притяжения, влечения. Созерцание прекрасного — это влечение к созерцанию прекрасной вещи, влечение к созерцанию ради самого этого созерцания (а не ради познания вещи; созерцание — цель, а не средство). Но классической эстетикой созерцание прекрасного рассматривалось так, как если бы в его основе лежало размыкание мира способом «спокойного пребывания при», а не способом притяжения. Но эстетическое созерцание радикально отличается от созерцания-вглядывания, так что есть смысл терминологически развести эти способы видения сущего: применительно к познанию говорить о наблюдении, а применительно к эстетическим феноменам — о созерцании.
