Мы спешим в узкий, усыпанный опилками проход шахты, вдоль стен которого стоят коробки со сломанными приборами. Папа использовал это место, как большинство людей используют гаражи, – для хранения старого запылившегося оборудования и ящиков с барахлом. Тоннель уходит вверх и упирается в гигантскую пещеру естественного происхождения, на которую, видимо, наткнулись шахтеры. С одной стороны вдоль стены стоят коробки, а с другой виднеются черные провалы небольших пещер. Пытаясь восстановить дыхание, я показываю на коробки Коулу.
– Там хранятся все его заметки. Хотя, может, что-то еще лежит в маленьких пещерах. Нужно и там посмотреть.
Коул уставился на дальнюю стену, в которой виднеется расщелина шириной сантиметров тридцать.
– А через эту щель можно попасть в другую пещеру?
– Да, – кивнув, отвечаю я. – Там небольшая ниша. Я хранила в ней кое-какие вещи. Всегда считала это неплохим убежищем, если придется покинуть хижину.
– Когда ты была здесь в последний раз? – Коул перекидывает винтовку через плечо и подходит к щели, чтобы заглянуть внутрь.
Я роняю рюкзак на пол.
– Я провела здесь несколько ночей зимой. А что?
Он вытаскивает из кармана горсть желтоватых палочек и надламывает их. Когда комната озаряется светом, Коул указывает на кучку пепла на полу.
– Здесь разводили огонь. Несколько дней назад.
Я вглядываюсь в остатки костра. Вокруг разбросано несколько обугленных веточек и хвоя. А из пепла выглядывает тонкая почерневшая кость.
Человеческая кость.
– Одичалые, – выдыхаю я. – Ты прав. Они побывали здесь.
Коул напряженно смотрит на остатки костра.
– Ладно, давай возьмем эти коробки и уберемся отсюда. Мне тут совсем не нравится.
Я тут же киваю.
– Я пока осмотрю маленькие пещеры.
Узкий извилистый проход ведет меня к пещере с высоким потолком, покрытым сталактитами. Здесь пусто, если не считать коробки с сигнальными ракетами, которая стоит у оранжевого каяка. Коул следует за мной по пятам, сжимая винтовку в руках, и внимательно осматривает все углы, чтобы удостовериться, что там нет одичалых.
– Просто каяк, – говорю я. – Понятия не имею, откуда он тут.
Он кивает:
– Осмотри его. А я пока отнесу те коробки в джип.
Каяк покрыт толстым слоем пыли. Я видела его здесь и раньше, но не помню, чтобы мы им пользовались. Хотя как-то мы катались на каноэ по озеру. Я приподнимаю его над полом и замечаю что-то в глубине пещеры. Из узкой расщелины позади каноэ выглядывает картонная коробка.
– Я нашла еще одну! – кричу я, вытаскивая коробку из расщелины.
Картон старый и покрыт водяными разводами, а внутри лежит всего несколько папок. Я присаживаюсь на корточки и открываю одну из них. Внутри бланки с эмблемой «Картакса», заполненные кем-то спустя пару лет после моего рождения.
– Это старые документы, – кричу я. – С того времени, когда папа работал на «Картакс».
– Неси их сюда! – кричит Коул, и его голос разносится эхом по пещере. – Неси все, что может нам помочь. Я вернусь через минуту.
Просмотрев еще несколько листов, я хмурюсь. Это не исследования гентеха. Скорее, это страницы из журнала психологических экспериментов. Я листаю дальше, пытаясь понять, над чем работал папа, когда нахожу черно-белую фотографию маленького мальчика.
На нем нет рубашки, и прекрасно видны худые руки, безвольно висящие вдоль перебинтованного туловища. Половину лица украшает темный синяк. К шее приклеена трубка, торчащая из вены, а волосы сбриты полностью. Его голову обвивают круги стежков.
Я роняю папку на пыльный пол, стараясь не закричать.
Внизу подпись: «Испытуемый номер пять. Франклин Коул».
– О, черт, – разглядывая фотографию, шепчу я и опускаюсь на колени.
Я так отчетливо вижу черты Коула в лице маленького мальчика. Ему лет пять, не больше, но у него безнадежно несчастный вид, который только подчеркивают темные шрамы, выглядывающие из-под бинтов на груди. В медицинском заключении, к которому прикреплена фотография, перечислены его травмы: сломанные пальцы, ушибы, отслоение роговицы и проколотое легкое. Избирательная немота, склонность к насилию, хроническая бессонница.
Десятки заметок нацарапаны на полях его ДНК-профиля, и каждая из них сделана папиным почерком. Я борюсь с тошнотой, пытаясь понять, что же это все значит.
Папа проводил эксперименты на Коуле, когда тот был еще мальчишкой. Шрамы на груди, странная ДНК…
Папа сделал это с ребенком.
Я просматриваю остальные записи, пытаясь найти какое-нибудь объяснение. Но не нахожу ничего. Как и оправданий для проведения таких экспериментов на детях. Это абсолютно неэтично и уж точно незаконно. Еще одна фотография прикреплена к следующему отчету, а ниже папиным почерком нацарапаны комментарии: «Отсутствие реакции на боль с триггером Бета-шесть! Терпимость зашкаливает!»
– Катарина? – Коул выглядывает из-за моего плеча, вытирая лоб салфеткой. Я тут же захлопываю папку и опускаю ее в коробку.
– Все в порядке. Просто смотрела, что там за документы.
– Давай я отнесу коробку в джип, и мы можем уезжать. Это место меня пугает.
– Я сама донесу ее, – поднимая коробку, резко отвечаю я.
– Подожди-ка.
