Но вместе с тем природа моей страсти к Барбаре претерпела трансформацию, изменившись неизбежно с того момента, когда она перестала являться символом и превратилась в обычного человека. Теперь я ее просто хотел, а раньше любил так, словно она содержала в себе частичку божественной сущности. И несходство новой любви с прежним чувством заставляло меня стыдиться самого себя. В моем восприятии я сделался недостойным и грубым животным. Я даже пытался убедить себя в том, что она стала казаться мне другой лишь оттого, что иным стал именно я, изменив благородному чувству, которое питал к ней прежде. Когда долгими летними вечерами мы сидели под деревьями в парке или рядом с моим жилищем в Челси, глядя на реку, я ухитрялся убедить себя, пусть на мгновение, что Барбара все такая же, какой рисовалась в моих фантазиях, и что я продолжаю испытывать к ней то же чувство, какое испытывал в воспоминаниях. Но каждый раз с роковой неизбежностью Барбара нарушала молчание и одновременно вдребезги разбивала секундную иллюзию.
– Какая жалость, – говорила она, – что в названии месяца июль нет буквы «р»[16]. Отправились бы сейчас поужинать устрицами в морском ресторане.
А иной раз, внезапно вспомнив, что я литератор, Барбара могла посмотреть на безвкусные краски самого банального заката и заявить:
– Как бы я хотела уметь сочинять стихи!
И ее реплики возвращали меня с небес на землю, где Барбара становилась всего лишь легкодоступной девушкой, с которой я невыносимо скучал, но зато мог при желании поцеловать, прижать к себе и ласкать.
Хотя с этим-то желанием я долго в себе боролся, жестоко подавляя его. Вел сражение с ним как с откровенным злом, слишком уродливо несхожим с моей прежней любовью, несопоставимым с представлением об одухотворенной натуре Барбары. Я так и не примирился с фактом, что все высокое в натуре Барбары являлось плодом моей фантазии, то есть не более чем фикцией.
Одним душным июльским вечером я подвез ее на такси до дома на Риджент-сквер в Блумсбери, где она снимала крошечную квартирку под самой крышей. Мы много танцевали, и время было уже позднее. Горбатый месяц успел проделать треть отведенного ему пути по небосводу и освещал площадь из-за церкви, которая возвышалась на ее восточной стороне. Я расплатился с водителем, и мы остались на тротуаре. Весь вечер я откровенно скучал и злился; но при мысли, что сейчас я попрощаюсь с Барбарой и поплетусь домой, меня переполнила такая тоска, что даже слезы навернулись на глаза. Я молча стоял в нерешительности и смотрел ей в лицо. Оно оставалось безмятежно спокойным, но мистическая улыбка, как всегда, проглядывала на нем, словно жила своей потаенной жизнью и имела глубоко скрытую причину. Барбара тоже молчала. Она чувствовала себя в молчании как рыба в воде – это была ее стихия.
– Что ж, – наконец промолвил я. – Мне пора идти.
– Может, поднимешься ко мне и выпьешь чашку чая? – предложила она.
Но движимый духом противоречия, который заставляет нас делать не то, чего хочется, хотя мы знаем, что это принесет нам неприятности, я покачал головой:
– Нет. Надо возвращаться.
Причем я, наверное, никогда и ничего не желал так сильно, как в тот момент принять приглашение Барбары.
– Да ладно, заходи! На газовой горелке чайник вскипит за минуту.
Я ощутил смятение, почти лишившее меня дара речи. Мне стало страшно, что дрожь в голосе выдаст мои истинные чувства. Я понимал, что, если зайду к ней сейчас, мы станем любовниками. И моя укоренившаяся решимость противиться низменным страстям заставила меня отвергнуть приглашение.
– Что ж, если не хочешь, – она пожала плечами, – тогда доброй тебе ночи. – В ее тоне звучало недовольство.
Я пожал Барбаре руку и пошел прочь. Но стоило мне отойти на десять ярдов, как малодушие взяло верх. Я повернулся. Барбара еще стояла на ступеньках у входа, пытаясь вставить ключ в замочную скважину.
– Барбара… – позвал я и поспешил назад.
Она повернулась ко мне.
– Ты не будешь возражать, если я передумаю и все-таки пойду с тобой? Мне вдруг очень захотелось пить.
Какое унижение, подумал я.
Она рассмеялась:
– Ты самый настоящий поросенок, Фрэнсис! Если бы ты не был таким милашкой, глупыш, я бы отправила тебя к ближайшему водопою для лошадей, чтобы ты там утолил жажду.
– Извини.
