– Семнадцать лет! Теперь ты наконец понимаешь, что надо было им рассказать. Отлично.
Он глубоко вдыхает, готовясь к разговору, но замирает.
– Это я, – дождавшись сигнала, говорит он. – Я знаю, мы давно не общались, –
Хелен отвлекается от дороги и отпускает руль, пытаясь выхватить у Питера телефон. Они чуть не вылетают с трассы.
– Какого черта? – Хелен нажимает «отбой». – Ты обещал никогда ему не звонить!
– Кому?
– Ты звонил Уиллу.
– Хелен, там труп. Мы не справимся с этим сами.
– Я взяла лопату, – отвечает она, понимая, как нелепо это звучит. – Без твоего братца обойдемся.
Несколько секунд они молчат, пока не доезжают до поворота.
А самое противное – она знает, что Питер считает это правильным. Дорога сужается, и деревья склоняются к ним, как гости в безумных шляпах на полуночной свадьбе.
Или на похоронах.
– Он бы мигом унес тело, – говорит Питер спустя пару минут. – Через десять минут приехал бы. И все решил.
Хелен отчаянно сжимает руль.
– Ты же обещал, – напоминает она.
– Я помню, – кивает Питер. – Мы много чего обещали. Но это было до того, как в нашу дочь вселился Бела Лугоши на какой-то вечеринке у черта на рогах. Я вообще не понимаю, как ты ее отпустила.
– Она
Питер продолжает развивать мысль:
– Он еще практикует. Он в Манчестере. Писал мне в прошлое Рождество.
Хелен передергивает:
– Писал? Ты мне не говорил.
– Интересно почему? – ехидничает он.
Хелен сбавляет скорость. Клара не очень внятно объяснила, куда ехать, мягко говоря.
– Она может быть где угодно на этой дороге, – говорит Хелен.
Питер указывает куда-то пальцем:
– Смотри.
Вдалеке виден костер и фигуры людей. Клара не могла уйти очень далеко. Лишь бы только никто не додумался пойти искать ее или того парня.
– Если ты запрещаешь просить его о помощи, то я все сделаю сам, – говорит Питер. – Слетаю и уберу тело.
Хелен обрывает его:
– Не смеши меня. Ты не сможешь. Уже не получится. Семнадцать лет прошло.
– Смогу, если глотну крови. Мне много не надо.
Хелен ошарашенно смотрит на мужа.
– Я только ради Клары, – он не сводит глаз с обочины. – Ты же помнишь, как это бывает. И что происходит. Ей светит не тюрьма. Ее просто…
– Нет, – твердо говорит Хелен. –
– По-человечески! – чуть ли не смеется он. – О боже!
– Питер, мы должны быть сильными. Попробуешь кровь – и все рассыплется.
Он задумывается.
– Ладно. Хорошо. Ты права. Только для начала можно мне задать один вопрос, кое-что уточнить?
– Что? – спрашивает она.
Даже в такую ночь –
– Я хочу знать… любишь ли ты меня.
Хелен ушам своим не верит – так нелепо это звучит в их ситуации.
– Питер, это неподходящий…
– Хелен, мне надо знать.
Она не отвечает. Странно. Так легко врать о том, что есть, и так сложно – о том, чего нет.
– Питер, я не готова сейчас играть в игры с твоим эгоизмом.
Муж молча проглатывает реплику, считая ее ответом. И вдруг впереди видит что-то – вернее, кого-то. Некто шуршит в кустах.
– Это она.
Клара выходит на свет, и реальность безжалостно обрушивается на них. Чистые вещи, в которых она ушла из дома, насквозь пропитаны кровью. Свитер, жакет – все блестит от крови, как и ее очки, и лицо. Она щурится в свете фар.
– Боже мой, Клара, – говорит Хелен.
– Хелен, фары. Прямо в глаза же.
Она выключает свет и чуть сдает назад, дочь стоит на месте, медленно опуская руку. Секунда – и Хелен выскакивает из машины, вглядываясь в темноту в попытке разглядеть труп. Холодно. Сырой ветер с моря беспрепятственно дует через все поле. Порывы развевают волосы Клары во все стороны, отчего ее лицо кажется совсем детским.
Парень лежит на земле у ног Питера. Состояние тела не вызывает сомнений в том, что он мертв. Руки за головой, словно защищался. Она выгрызла его горло, грудь и даже часть живота. Разорванная глянцевая плоть кажется почти черной, органы обозначены более темными пятнами. Кишки вывалены наружу, словно расползающиеся из ямы угри.
Даже в прежние времена, после самых отвязных попоек, мало кто оставлял трупы в таком ужасном состоянии. Но кое в чем он должен себе признаться: увиденное шокирует его не настолько сильно, как должно бы. Он прекрасно знает: начав, Клара ни за что не смогла бы остановиться, и вина за случившееся лежит исключительно на них, так извративших ее природу. Но сам вид крови завораживает и действует на него как древнейшие из гипнотических техник.