Роберт все еще ощупывал свою голову, словно удивляясь, что она на месте. Сбитая с головы шапка куда-то улетела. Роберт решил ее поискать. Я подобрала свою шляпку.
— С вами все в порядке? — Дойл, по-прежнему сжимая в руке трость, протянул мне руку, и я ее приняла, я позволила себя обнять и прижать к груди — специально, чтобы Роберт увидел. Я хотела, чтобы он все это видел. Дойл снова угрожающе поднял трость. — Так, пьянчуга, я вас не знаю, да и не желаю знать, но, если вы снова приблизитесь к этой девушке, вы пожалеете.
— Оставьте его, доктор, — попросила я.
Роберт Милгрю, младший матрос, теперь стоял перед Дойлом:
— Докторишка из большого города и его трость! Давай, убери ее! Или же ты без трости не мужчина?
Порывистый Дойл, получивший вызов на глазах у женщины, уже собирался отбросить свое оружие, но я обхватила его руками:
— Пожалуйста, доктор Дойл, если вы хоть сколько-то меня цените, оставьте его!
И мы пошли прочь, я прижималась к Дойлу. Роберт остался сзади и грозил нам кулаком. Он был ободрен нашим отступлением, но Дойл по-прежнему оставался начеку.
— Проваливай, трус! Я знаю, где ты живешь, Артур Дойл! Я приду к тебе на консультацию! И тогда, доктор, мы поговорим на равных! Эта женщина — моя! Ты слышал?
Не слышать Роберта было невозможно. Наверно, его слышал весь Саутси. В одном из окон Кларендон-Хауса загорелся свет, но это было не то окно, что с закрытым глазом. Роберт и море устроили состязание.
— Я люблю тебя, Энни!
БУХХХХХР, — это море.
— …люблю-ууу!
БЕУУУУУХХХХХР.
— Энни! Энни!..
Море победило. Мое имя растворилось в волнах, точно соль.
Когда я вновь обернулась, позади оставалась только ночь.
— Повезло, что я возвращался другой дорогой, — рассказывал мне Дойл уже возле кларендонской калитки. — Вот почему я заметил этого типа, когда он, крадучись, выскользнул из-за угла и следил за вами до самого пляжа. Я испугался. Вы же знаете, что сегодня… теоретически… ночь, когда…
— Да, я знаю.
— Я подобрался поближе. Услышал вашу ссору. Мне показалось, что вы знакомы. Я не собирался вмешиваться, но потом увидел, что он на вас нападает, и тогда… Ради всего святого, кто это был такой? Что ему нужно?
— Мой приятель, — ответила я. — Теперь уже нет. Бывший приятель. Моряк. Он приехал из Лондона, но больше он не будет мне докучать. — В этом я была уверена.
— С такими приятелями… — вздохнул рыцарственный Дойл. — Нет уж, теперь я не уйду, пока вы не окажетесь внутри.
И я улыбнулась.
Море повторяло мое имя, пока я плакала в темной спальне.
В конце концов я перестала его слушать и уснула. Спокойно.
Не зная о том ужасе, который на нас надвигался.
Фарсы — они как тромплёй[17] для чувств: ты рассчитываешь посмеяться, а получаешь боль…
