— Не ври! Только при мне раз пять серфила новости с фронта. А если бы ты прочла Ухтомского, то определенно знала бы, что если провоцировать усиление частоты раздражений, например, если листать новости каждые полчаса, то нервные центры могут суммировать афферентные импульсы и возникнет суммация возбуждений. Так что поздравляю! Ты — срущая собачка. Совершенно непригодная для нашего важного дела. У тебя голова заторможена, только кишечник нормально работает! — И он отодвинул от Динки свою уже совершенно пустую тарелку из-под пирожного.
Дина не знала, на что обидеться в первую очередь: на обзывание собакой, обвинение в профнепригодности или на запоздалое пирожное жмотство, и уже приготовилась к супружеским боевым действиям.
Но тут неожиданное ощущение дежавю накрыло ее с головой. Вот ведь было это уже здесь! Было! И картинка один в один. В этой же покровской стекляшке, в начале девяностых. Только тогда это была еще не «Кофемания», а… черт знает какая кофейня. И из еды были тут подгорелый луковый киш и какие-то овсяные печеньки, но кофе тогда был хороший, отличный такой кофеек. В турках, не то что этот сейчас, из машин, неживой какой-то. А сидела она со своим студенческим другом, Шурой, который отбывал навсегда в великую страну Америку. И был вечер тот значимый такой. Потому что думали они, перестроечные мальчик и девочка, что прощаются навсегда. Шурик там, в прекрасных США, сразу станет миллионером, он же отличный программист.
А она, упрямая дура, почему-то оставалась здесь, в этой разоренной и замусоренной Москве Гаврюши Попова. И если ее не пришьют на улицах демократической разнузданной столицы, то путь ей прямой — в содержанки.
И, глядя в залитое дождем октябрьское окно, Шурка ей так и залепил:
— Знаешь, почему ты не хочешь ехать? Потому что все вы, здесь остающиеся, — любители острых ощущений. «Дым сигарет с ментолом пьяный кабак качает». И потому что ты в душе допускаешь, что пойдешь в содержанки к новому русскому папику, если че.
