«Что сталось с Онегиным потом? Воскресила ли его страсть для нового, более сообразного с человеческим достоинством страдания? Или убила она все силы души его, и безотрадная тоска его обратилась в мертвую, холодную апатию? – Не знаем, да и на что нам знать это, когда мы знаем, что силы этой богатой натуры остались без приложения, жизнь без смысла, а роман без конца? Довольно и этого знать, чтобы не захотеть больше ничего знать»[416].
Критик судил о романе по трагедии заглавного героя, не замечая трагедии Татьяны.
Ахматова увидела, что в финале оба – «герой и героиня остаются с непоправимо растерзанными сердцами»[417].
Но ее же полушутка «Чем кончился „Онегин“? – Тем, что Пушкин женился» отразила таинственную связь сюжета и реальной жизни поэта, правда, только наполовину.
Изменившиеся обстоятельства в стране, конечно, должны были повлиять и на судьбу Автора, романной ипостаси Пушкина, третьего из основных героев. Но как? Можно ли предполагать вероятность счастливой сюжетной перспективы для него – при трагической развязке фабулы (любовной истории Евгения и Татьяны) и в новых исторических условиях?
Казалось бы, на хороший для себя финал Пушкин намекал в автоцитате из не дошедшей до нас полностью строфы в бывшей девятой песне – он привел эти стихи в предисловии к «Отрывкам из путешествия Онегина»:
Возможно, тут отозвались и надежды на женитьбу, и спасение от судьбы «русского Шенье» – от грозившей ему, в случае победы революции, гибели на гильотине.
Но за пять лет правления Николая – государя законного, но не признающего над собой законы нравственные, – выяснилось: поэту не суждено общественное и семейное благополучие. Стремление «примириться с действительностью» и участвовать в устроении государства, намечавшееся после возвращения из ссылки, сменялось переходом в новую оппозицию – как к режиму самовластия, не знающего милосердия, так и к становившемуся слепоглухонемым обществу, которое предпочитало забыть недавние волнения и купаться в омуте бездумной суеты.
8 сентября 1830 года, почти одновременно с завершением романа в стихах, Пушкин оглянулся на «безумных лет угасшее веселье» и увидел предстоящий ему в николаевской России совсем не радостный берег:
В девятиглавой композиции «Евгения Онегина» есть намек на еще более драматичную вероятность в завершении линии Автора: опасение новой ссылки или вероятность добровольного бегства от света. Этот мотив содержится в строфах, много лет считавшихся черновым наброском элегии «Когда порой Воспоминанье…», но относящихся, по нашей гипотезе, к финалу бывшей восьмой главы[418]. Поэт предвидит
Опасность ссылки не была следствием, казалось бы, жизненной программы Автора, которую он столь демонстративно провозглашал в середине той же восьмой главы: стремление к скромной, частной, семейной судьбе: «Мой идеал теперь хозяйка, / Мои желания: покой, / Да
Можно предположить, что то и другое связано с каторгой «120 друзей, братьев, товарищей», о помиловании которых поэт безуспешно напоминал царю и обществу.
Видимо, неслучайно Пушкин написал для завершения главы «Странствие» строфы о верности друзьям и дружбе. Тема дружбы была одним из лейтмотивов второй половины восьмой песни, где ищущего Святую Русь Героя вытесняет Автор, сосланный в псковскую деревню и вспоминающий южную ссылку.
По дошедшим до нас строфам «Странствия» не ясно, почему «громко ахнули друзья» в Одессе, куда Онегин явился «неприглашенным привиденьем». Еще более загадочна следующая строфа, обрывающаяся на первом катрене:
