Этюды об Эйзенштейне и Пушкине полностью

• к нравственному холоду «православного Государя», не признающего над собой закона милосердия, и

• к душевному холоду подданных, молчаливо мирящихся с таким «порядком вещей».

В новых обстоятельствах по-прежнему оказывался актуальным ранний замысел романа, порожденный убеждением, что «охлаждение чувствительности» опасно и для государства, и для общества, и для личности. Пушкин остался верен примеру Андре Шенье, его готовности ценой своей жизни отстаивать убеждения в праве на Свободу всех и каждого – при коррумпированном ли правлении Людовика XVI, при якобинском ли терроре Французской Республики.

Но разве не было самопожертвование во имя своих идеалов высшим нравственным законом для Параскевы Греческой и для Татьяны Римской, на образы которых была ориентирована Героиня романа в стихах?

Мог ли Пушкин удовольствоваться благородной, остроумной и эффектной развязкой любовной фабулы, оставив Читателя только в сострадании Героям?

С большой долей вероятности представляется, что Пушкин до 1833 года не отдавал в печать четко построенный роман в девяти песнях с резко оборванной фабулой потому, что был озабочен очень сложной творчески, но нравственно очень важной для себя задачей: не только найти финал измененному историей сюжету – линии отношений Автора и Онегина, которые развивались на втором уровне романа в «лирических отступлениях», но и утвердить в восприятии Читателя (на третьем уровне повествования) те высшие этические принципы, которые Автор признал законом над собой еще в эпоху рождения замысла «Евгения Онегина».

Изъятие главы «Странствие», ее сокращение до «Отрывков из путешествия Онегина» и превращение их фактически в эпилог было поистине гениальной идеей, по остроумию и смелости превосходящей самые дерзкие построения модернистов ХХ века. Это позволило Пушкину решить смысловые и композиционные проблемы сюжета романа в целом[425].

Достроенный в 1830 году роман воспринимался как прерванный Автором на трагедийном многоточии, с незавершенными (согласно привычной точке зрения) судьбами Героев, и оставалось только гадать об их будущем.

«Отрывки из путешествия…», возникшие в издании 1833 года после Примечаний, породили в романе конструктивный парадокс. Хотя в предисловии к ним Пушкин сообщает, что выпущенная глава была предпоследней, то есть Онегин путешествовал до встречи с княгиней Татьяной в Петербурге, обратная хронология (путешествия по отношению к финальному объяснению героев) не нарушает композиционной последовательности – более того, она влияет на восприятие «Отрывков» как подлинного финала любовной фабулы. Онегин предстает в этом квазиэпилоге не ищущим мифическую Святую Русь Странником, как это было в бывшей восьмой песне, а Путешественником, тоскующим от неразделенной любви и бесперспективности жизни.

Композиционно также Пушкин, вернув в роман Героя путешествующим «по почте», создал «кольцевую раму» для фабулы: ведь в самом начале первой главы Евгений летит «в пыли на почтовых» из столицы в деревню к дяде.

А поместив в конце «Отрывков…» строфы «Одессы», поэт смонтировал финал сюжета с началом истории самого романа:

Онегин навещает своего доброго приятеля Пушкина в ссылке, оказывается в круге его новоизбранных друзей и… попадает Героем в роман.

Вновь парадоксально создалась композиция пространственно-временного и литературно-исторического кольца – уже не на фабульном уровне, а в сюжете отношений Героя и Автора.

В строфе L последней главы Пушкин прощается с романом и с двумя его персонажами:

В первой из этих строк, несомненно, имеется в виду Онегин. Пушкин назвал его «мой спутник странный», ибо «Евгений Онегин» и в самом деле более семи лет сопровождал поэта в его странствиях: из Кишинёва в Одессу, оттуда в Михайловское, затем в Петербург, Москву, Тверь, Арзрум, Болдино.

Мой верный Идеал – безусловно, Автор, тот персонаж, который в работе над романом «знал / Все, что завидно для поэта: / Забвенье жизни в бурях света, / Беседу сладкую друзей»: тут ключевое слово – поэт.

Строфа L нынешней восьмой главы дает ответ на споры пушкинистов об идентичности или разности Автора – персонажа, называющего себя в романе Я, и сочинителя Пушкина.

Представляются в равной степени наивными попытки резко разграничивать или уподоблять их: Пушкин играет то на сближении романного (идеального) Я с собою реальным, то на своей «несхожести» с Автором.