Это было в Краснодоне полностью

Раздался залп. Медленно, будто кланяясь в пояс родной земле, согнулся Валько, вытянувшись неестественно прямо, рухнул навзничь Зимин, охнув, опустился на землю Петров… А песня все звучала — такая же величавая и грозная…

Гендеман что–то сказал по–немецки, и жандармы, спрыгнув в яму, принялись колоть людей штыками, бить прикладами. Снова раздалась команда, и все ухватились за лопаты. Поспешно, сталкиваясь друг с другом в темноте, гитлеровцы засыпали яму. А из неё все ещё доносились приглушённые стоны и тихо–тихо поднималась неумирающая песня. Казалось, сама земля шлёт фашистам своё проклятье и грозно предрекает страшное возмездие за только что совершённое деяние:

Ни один мускул не дрогнул в лице следователя, когда он слушал признания палача, описывавшего страшную картину зверской расправы. И только в потемневших глазах его горел огонь… Он встал, несколько раз прошёлся по кабинету, затем снова остановился возле Подтынного.

— Рассказывайте дальше…

— В начале октября, вскоре после расстрела советских граждан в парке, в городскую полицию съехались полицейские со всех участков, — продолжал Подтынный. — Нас выстроили и повели к зданию больницы, где размещалась жандармерия. Военный комендант Гендеман через переводчика объявил, что на полицию возлагаются новые задачи по поддержанию порядка в городе. Гендеман заявил, что мы должны помочь немецкому командованию отобрать у населения излишки продуктов питания, тёплую одежду для немецких солдат, обеспечить рабочей силой германскую промышленность. После этого работы у нас прибавилось…

Город жил трудной, полной невзгод и лишений жизнью. Бездействовала водокачка. По утрам у колодцев, вырытых кое–где на окраинах, выстраивались длинные очереди молчаливых, укутанных в платки женщин. Не было электроэнергии — когда наступали сумерки, в окнах тускло светились чадящие керосиновые каганцы, они отбрасывали на улицу красноватый, тревожно мигающий свет. Два раза в неделю в ларьках выдавались хлебные пайки — двести граммов на человека землисто–чёрного, смешанного с соломой суррогата.

Весть о расстреле коммунистов в городском парке с быстротой молнии разнеслась по городу, и ещё пустыннее стали улицы, ещё тише стало в городе, ещё суровее стали лица краснодонцев…

А в сером бараке после той памятной ночи словно прорвалось что–то, каждый вечер из распахнутых настежь окон неслись пьяные выкрики, бесшабашные разгульные песни. Соликовский и Захаров не вылезали из ресторана. Полицаи сновали по городу в поисках самогона, пугая жителей внезапными ночными налётами, держали себя развязно и нагло.

Однажды Зонс позвонил Соликовскому: Гендеман приказал созвать всех полицейских в жандармерию.

Соликовский разослал нарочных во все полицейские участки с приказом явиться к восьми утра в городскую полицию.

— Да передайте им, чтобы все было в надлежащей форме, — сурово наказал он. — А то я их, подлецов, знаю — напьются с утра пораньше, хоть святых выноси…

Из Шевыревки, Батыря, Первомайки съезжались на подводах полицейские. Собирались небольшими кучками, доставали из карманов «конфискованные» портсигары, кисеты, смрадно дымили, ожидая дальнейших распоряжений…

Соликовский разыскал Подтынного и приказал:

— Построй всех в колонну по четыре!

Подтынный кое–как выстроил эту разношёрстную толпу. Соликовский прошёл вдоль всей колонны, грозно помахивая плетью, и стал во главе её. Сопровождавший его Захаров окинул взглядом неровный строй и, усмехнувшись, шепнул:

— Ну и войско! С такими курей давить…

Соликовский передёрнул плечами, пробормотал: «А, черт с ними!» и, не поворачиваясь, махнул рукой:

— Пошли.

На майора Гендемана полицаи произвели, по–видимому, тоже неблагоприятное впечатление, но он подавил в себе это чувство. Выйдя на крыльцо, он изобразил улыбку, по–русски поздоровался:

— Здравствуйте, братцы!

В ответ послышался разноголосый, нестройный гул. Майор нахмурился. Сорвав очки, он быстро и обрывисто заговорил по–немецки. Переводчик жандармерии Бурхардт едва успевал переводить: