- Почему везде чужих сначала имеют? А у нас своих имеют в первую очередь? От тонкости, что ли? Деликатные они у нас очень, да... Стеснительные... Вот чё бы нормальная страна сделала? Нормальная страна набрала бы кредитов за границей, а потом сказала бы, миль пардон, нету у меня денег. Жопа только голая и ракеты у меня. Не буду ни хера отдавать. И вот чё вы все будете делать... Или напечатала бы денег. Включила бы станок и напечатала. Леса много. Бумаги хватит. Городов хватит. Но неее, ни хера... Они ж тока что нолики убрали с бумажек. Копейку вернули в оборот. С гордостью. Как же ты тут будешь деньги печатать. Некрасиво. Опять нули полезут... Неее, ясен пень, лучше всего у своих деньги отобрать. Своих отыметь. Дерьмо не надо из избы, здесь все привычные. Государственные облигации... Государство... Твоя родина – эмэмэм, Зинаида. Понимаешь? Эм—эм—эм. Наша историческая перспектва – пирамидостроение. Написано об этом в литературе? Если не написано, я тебе щас расскажу, ты сама напишешь потом. Может, прославишься. Сначала, Зинаида, всех сгоняют строить пирамиду, как в Египте, вручную. Пóтом и кровищей. А в конце эта пирамида разлетается на хер и пришибает всех. Кто не спрятался, я не виноват. Потому что проект на коленке рисовали. И так ещё одну пирамиду. А потом ещё одну... Ты вот, Зинаида Бессмертная, ты молодец у нас. Будешь духовно богатая. Ты ещё в бога зря бросила верить, бог – это вообще железно. Ушла бы в монастырь, там никого ничего не колышет. Мирись с бабой Наташей, пока не поздно... Потому что иначе пришибёт. Как меня. Пять лет, блядь, откладывал. Своё дело хотел. С корешом всё прикинули. Всё просчитали. Потом пошёл, блядь, в банк. Весной. Старомодно, сказали, деньги под матрасом держать. Отсталость это, дядя. Деньги должны работать. У них в банке. Он динамично развивается... – папина рука, державшая коньяк, затряслась. – Ллллитература, да... Иди-ка ты всё-таки в монастырь, Зинуля. Жизнь – это не литература. Она ни хера не тонкая. В жизни жрать надо. Деньги надо зарабатывать. И в зубах их держать, эти деньги. Неее, однозначно в монастырь, Зинаида. Там учитаться можно книжками... А вообще, – папа развернул голову и смерил сжавшуюся на краешке скамейки Зину взглядом с поволокой. – Вообще, чё тянуть всю эту волынку. Тебе не впервой. Иди, повесься где-нибудь за посёлком. Может, в этот раз получится до конца. Вот тебе, погоди... – папа порылся в своих спортивных штанах и извлёк оттуда маленький складной ножик с шестью лезвиями. – На, держи. Срежешь у доцента бельевую верёвку. Только петлю повнимательней завязывай. Ну, давай, вперёд... – он легонько подтолкнул Зину локтем.
Зина встала, всхлипывая и сжимая ножик в трясущемся кулаке.
Папа развернул голову обратно, встряхнул бутылку и отхлебнул больше обычного.
- Советую на старой овчарне. Там много балок удобных, – добавил он.
- Хорошо, папа, – Зина поковыляла к калитке.
За калиткой она бросилась бежать. Она срезала бельевую верёвку в незнакомом огороде на краю посёлка и повесилась на старой овчарне. Пятьдесят минут спустя, когда мама прибежала туда вслед за ней, Зина медленно крутилась над опрокинутым ржавым бидоном. Ещё через полминуты верёвка обрвалась.
Таким образом, в Зинины сложные отношения со смертью была посвящена бабушка Тоня. Поздно ночью они с мамой перенесли тело из овчарни в дом. Чтобы не попадаться на глаза пьяной дачной молодёжи, они сделали большой крюк через рощу, подступавшую почти вплотную к их участку. Тропинка была узкая и давно не хоженая, а Зина за последние полтора гола заметно прибавила в весе. Через каждые пятнадцать-двадцать метров приходилось останавливаться.
- Ну надо же, – мечтательно сказала бабушка Тоня во время одной из передышек.
- В смысле? – спросила мама.
- Вот уже не думала, что буду тащить мёртвую внучку по лесу... А ты ещё и говоришь, что она оживёт через четыре дня. Интересно-то как.
Мама с некоторой завистью посмотрела на чёрный силуэт бабушки Тони. Ей никогда не приходило в голову, что самоубийства и воскрешения Зины можно описать словом «интересно».
Бабушка осталась на даче вместе с телом. Когда она заметила, что тело начинает подрагивать, она перенесла радиоприёмник с «Маяком» в комнату и, отвлекаясь только на сон и приготовление картошки в мундире, в течение четырёх суток предавалась наблюдениям. Уже под конец ей пришло в голову взять с Зининого стола чистую тетрадку и последовательно описать все метаморфозы. До ухода на пенсию бабушка Тоня тридцать шесть лет проработала геологом: сначала полевым, причём нередко в Сибири; затем кабинетным в Ленинграде. На исходе седьмого десятка её ум был по-прежнему пытлив и по-прежнему любил обстоятельность.
Год спустя Зина предоставила бабушке Тоне прекрасный шанс расширить и дополнить записи в тетради. Она повесилась прямо в её квартире на Улице Уточкина.
