Давай поиграем, Дюк, говорю я Дюку, давай во что-нибудь поиграем, мне надоела скука. И давай поиграем во что-нибудь теплое, мне надоел этот вечный собачий холод. Да, говорит Дюк, давай поиграем во что-нибудь, от чего становится жарко. Во что-нибудь настоящее. Как насчет автородео, автородео по пыльной пустыне Южного Запада. Страна Мальборо, только на прохладном автомобиле вместо дурацкой лошади. И перекати-поле, нам обязательно нужны перекати-поле, поставь меня в известность, когда хотя бы одно из них покатится мимо, чтобы мы могли его поймать. Дюк сидит рядом со мной за рулем прохладного автомобиля и курит, что, конечно же, само собой разумеется, потому что в автородео обязательно нужно курить. Мы едем по проселочной дороге, которая ровной полосой уходит к горизонту, где у горизонта блестит асфальт, это известно по все другим автородео. Жарко, конечно же. Я опускаю стекло. Дюк, почему у нас не кабриолет, спрашиваю я. Только Барби ездит на кабриолете, да, по-моему, еще Тельма и Луиза. Кабриолеты не для мужчин, говорит Дюк. Встречный ветер, залетающий в открытые окна, почти не чувствуется. Воздух слишком горячий. Мы едем прямо. Иногда на обочине видна табличка, которая утверждает, что на этом участке скорость контролируется вертолетами, но я не видел еще ни одного вертолета. В синем безоблачном небе я вижу только силуэт большой птицы. Дюк едет быстро. Дорога пылит, но немного. Мы едем прямо. А почему же мы не слышим музыки, говорю я Дюку; я не знаю, говорит Дюк и включает радио. Кантри. Блюз был бы лучше, но и кантри тоже неплохо. Мы едем прямо. Давай остановимся, Дюк, говорю я через некоторое время. Дюк спрашивает, почему; я говорю, не знаю, только чтобы посмотреть. Дюк останавливает машину у обочины и выключает двигатель. Я открываю дверь и выхожу и смотрю. Я смотрю против солнца, из-за этого больно глазам. В нескольких милях к югу от нас начинаются красно- коричневые скалы. На обочине растет жалкий пыльный куст. Очень тихо и очень жарко, так жарко, что, кажется, жару можно услышать. Я слышу жару. Потом я слышу выходящего из машины Дюка; хлоп, делает дверца машины. В этой местности у меня такое чувство, будто я случайный центр, от которого концентрическими кругами расходится все остальное: небо, и жара, и пустыня. У меня такое чувство, что в этой местности ты получишь солнечный удар, говорит Дюк. Он закуривает сигарету. Щелк, делает зажигалка; из соображений стиля чаще всего он пользуется «Зиппо». Потом снова тихо. Дует легкий ветер, но шума от ветра нет. Давай прогуляемся, говорю я Дюку. Куда, говорит Дюк, здесь ничего нет. Тогда какая разница, куда идти, говорю я, пойдем вон туда. Дюк пожимает плечами, и мы идем вон туда. Каменистая почва настолько горяча, что жара заползает за подметки. Я опускаюсь на колени и трогаю почву: она такая горячая, что можно обжечь пальцы. Мы идем в направлении красно-коричневых скал. Солнце слепит. Мы не разговариваем. Скалы слишком далеко, до них не дойти, поэтому мы поворачиваем обратно и идем назад и едем дальше. Теперь веду я. Я тоже еду быстро. Прямо. Я еду прямо. А теперь куда, спрашиваю я Дюка: не знаю, говорит Дюк. Я говорю, я думаю, что-то должно произойти, я думаю, не должна ли за нами гнаться полиция или что-то в этом роде. Да, говорит Дюк, я тоже так думаю. Наверное, мы должны были напасть на склад ликера. С помповыми ружьями. И клевой музыкой. И темными тачками, конечно же. Чтобы слегка оживить сцену. Звучит хорошо, говорю я, хороший план. Завтра, говорит Дюк, пусть мы сначала переночуем в засаленном мотеле и поваляемся на засаленной кровати и поедим засаленный фаст-фуд из пакетов. Дюк лежит рядом со мной на засаленном красном покрывале в засаленном мотеле, пьет «Будвайзер» из банки, курит и смотрит на телевизор, из которого слышится тихая музыка. Я тоже открываю «Будвайзер». Ш-ш-ш, делает «Будвайзер» и выплескивается мне на футболку и оказывается теплым. Через открытое окно слышно тихое стрекотание кузнечиков. Мы не задвинули оборванные коричневые занавески, в комнату падает неоновый свет. Нам нужны помповые ружья, темные очки, клевая музыка и заложники, говорю я и пью тепловатое пиво. В багажнике, говорит Дюк; настоящие, спрашиваю я; думаю, да, говорит Дюк, какие же еще. Тут он прав, наверное. В багажнике. Конечно. Я бросаю свою пустую банку из-под пива в ведро, но слегка промахиваюсь. Все еще холодно, мы выключили кондиционер, потому что он слишком громкий. Так лучше слышны музыка и кузнечики. Телевизор привинчен к маленькой полке на стене, напротив кровати. Он что-то болтает и мелькает. Я выуживаю из пластиковой шестибаночной упаковки еще одно пиво. Дай мне тоже, говорит Дюк. Я даю ему тоже. За нас, говорит Дюк, и чокается со мной. За завтрашний день, говорю я. Дзинь, говорят пивные банки и заливают пеной засаленно-грязное покрывало. Стрек-стрек, говорят кузнечики. Телевизор мерцает.
