Это я тебя убила полностью

Какой-какой ветер? Быстро закрываю руками лицо, потом все-таки пересиливаю себя и поворачиваю к Эверу голову. Рубашка едва болтается на плечах. Длинные худые пальцы осторожно ощупывают ребра возле правого бока, большой, но не слишком темный синяк на коже. Проследив за кистью, я стараюсь не задерживать взгляда ни на плоском животе – с не слишком выраженными, но все же заметными и тоже более чем скульптурными кубиками, – ни тем более на груди, худой, но широкой. И все же я предательски спотыкаюсь на другом: корпус рассекают сразу девять косых, блеклых, но, похоже, глубоких застарелых шрамов. Длинные, тонкие… идут почти параллельно. Хлыст, точнее, не просто хлыст, не благородная его разновидность, придуманная быкорогим богом Фестусом для воина-нобиля.

«Кошечка». Девятихвостка. Плеть работорговца.

Я с усилием поднимаю глаза, даже не совсем понимая, что выбило меня из колеи больше, – сами эти шрамы или простой факт: теперь-то я знаю, почему при нас с Лином Эвер никогда не раздевался, почему не снял рубашку в день, когда мы брели по воде в санктуарий. А может, все-таки больше меня потрясло то, что сейчас-то он сделал это, то ли забывшись, то ли…

И он что-то говорил мне про изувеченность. Не хочу даже думать, на что похожа его спина.

– Я могу тебе помочь? – Кто только тянет меня за язык, кто толкает, но я подсаживаюсь ближе. – Ты вообще знаешь, что медики очень редко могут сами на себе…

…зашить рану. Максимальная глупость, это же другое, про хирургию, а не про диагностику, но почему-то пришлось к слову. Может, потому что помогать в чем-либо другом уже давно поздно, а может, потому что перепутались все мысли, то ли из-за внезапных чудовищных шрамов, то ли все-таки из-за этих, будь они неладны…

…пальцев, ребер, мышц на животе, сосков цвета темнорозового мрамора, ключиц. Всего и сразу.

Я ничего не соображаю в переломах, и он это знает. У меня, скорее всего, расширились зрачки, и хорошо уже то, что я не истекаю слюной. В который раз думаю о том, как здорово и разумно сделала, отправившись принимать душ с Клио. То есть без Клио. То есть… в общем, положившись на помощь человека, с которым смогла сохранить безопасное расстояние и который не воображается мне рядом, обнаженным, под горячими струями, в слабом белесом мареве, стонущим или…

Сейчас мои пальцы просто накрыли прохладную ладонь Эвера и движутся по ребрам вместе с ней. Второй я упираюсь в кровать рядом. Меня это вполне устраивает, я не сделаю ничего лишнего, все равно у меня ведь все ноет и жжется, главное, чтобы…

– А ты не позволила помочь тебе даже в такой малости, Орфо.

Его вторая ладонь вдруг отводит прядь с моих глаз и зарывается в волосы. Там же, где лежала, изображая половинку лаврового венка. Эвер всматривается в меня все еще чуть затуманенно, но неотрывно, и я сокрушительно тону, как могла бы тонуть в бирюзовом тумане. Беспокойном. Нежном. Спрашивающем о… чем? «Почему?» Да он что, не видит в упор? Впрочем, ожидаемо: я же «долбаная», как сказал бы Скорфус, принцесса. У которой, слава богам, ничего нигде не встает. Хочется рассмеяться: он правда… думал об этом? О том, что я могла, точнее, не могла делать с Клио? Я кусаю губу. Лучше промолчать. Но слова предательски вырываются:

– Все просто, Эвер. Мне не помощи от тебя хотелось. Так что знаешь, будь со мной…

…осторожнее. Но никому из нас явно не нужно сейчас это слово.

Я даже не понимаю, целует ли Эвер меня или это я сама опять накрываю его губы своими. Но стоит этому случиться, как сатирова часть моей крови – если она есть – предательски вскипает. Я нависаю над ним, перемещаю свободную ладонь на подушку, а потом и под его затылок. Ловлю рваный вздох, когда вторая моя рука, сплетенная с его, плавно ведет с ребер вверх. Огладив ключицы, забирается под рубашку, потом ложится на грудь поверх сердца. Теперь он сам сжимает ее – может, просто чтобы она не двинулась снова вниз. Намного ниже, чем была.