Тому, кто не раз высказывал всяческое неуважение к военному делу, сравнение с отцом может показаться слишком мягким. Но не мне. Я отношусь к войне не так, как следовало бы по мнению правительства США, состоящего по большей части из американских военных, всю жизнь занятых войной. Армия учит нас, как воспринимать войну, чтобы они все оставались при деле. Какая-то хренотень.
Должен признаться, «отец», военщина вызывает у меня смешанные чувства. Мне было четыре года, когда началась Вторая мировая война. Я дорожу этими воспоминаниями, это главное событие моего детства. Лозунги, военная форма, выпуски новостей, песни: «Белые скалы Дувра», «Не сиди под яблоней без меня», «Я никогда не буду улыбаться». Каждый раз, когда я слышу их, меня захлестывает ностальгия. Как ни странно, песни военных лет внушают мне чувство… безопасности.
Потом начались отключения электроэнергии. Я любил, когда отключали свет. Любил ощущение опасности: словно я, пятилетний малыш, воюю в тылу. Необходимость блэкаутов объяснялась тем, что если все выключат свет, то немцы не смогут найти Нью-Йорк и сбросить на него бомбы. Ясное дело. Немцы просто спали и видели, как пролететь пять тысяч километров над Атлантикой с одним баком топлива и сровнять нас с землей. Что с них взять – чокнутые фрицы.
Каждую неделю мы слышали нарастающий и стихающий вой воздушной сирены на Бродвее и 116-й улице – сигнал учебной тревоги и отключения электричества. Мы гасили свет и собирались в холле, где не было окон. Мэри включала тусклую желтую лампочку. Я с надеждой ждал взрывов, а мать рассказывала мне, как далеко-далеко, в Тихом океане, мой отец «помогает генералу Макартуру[42] выиграть войну».
Отвечавший за наш дом Энди Макайзек, в каске официального инспектора по противовоздушной обороне, обходил двор с фонариком в руке, бесстрашно проверяя, у всех ли выключен свет – надо же оставить немцев в дураках, пусть думают, что это не Нью-Йорк, а просто безобидная заболоченная пустошь.
Однажды я приподнял оконную раму, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как выглядит «мир во время войны». Энди обернулся на звук и ослепил меня фонариком. «Джордж, ну-ка спрячься, если не хочешь остаться без головы!» Я рванул обратно в темный коридор со всей прытью, на которую были способны мои липкие от варенья маленькие ножки. Меньше всего мне хотелось получить заряд шрапнели и до конца жизни носить в голове осколки.
Что ты делал на войне, папа? Я тоже внес свою лепту. Носил мяснику жестянки с застывшим жиром, который мать собирала со сковороды, где поджаривала бекон на завтрак. Платили за него по двенадцать центов за полкило. Любопытно было, что они с ним делают. Грузят на корабли и отправляют заброшенным за семь морей мальчишкам? Что ОНИ с ним делали? Если вдуматься, то не так уж хочется и знать.
Если бы вдруг на нашей передовой позиции после прямого попадания никого в живых не осталось, я готов был нести службу. Наблюдателем за самолетами. Благодаря настольной игре «Определи самолет» я различал по силуэту все самолеты всех воюющих стран, даже Италии. «Фокке-Вульфы», «мессершмитты», «мицубиси», «викерсы», «де хэвилленды», «мартинсы», «дугласы», «боинги» – я все их знал. Меня не проведешь! Я различал их спереди, сбоку, сверху и снизу. Если какой-нибудь немецкий мудак в «Мессершмитте» вздумал бы притвориться «Спитфайром», перевернувшись вверх днищем, я приказал бы артиллеристам разнести его к чертовой матери.
В Колумбийском университете открыли офицерскую школу ВМС, где выпускники колледжей проходили девяностодневный курс и отправлялись через океан служить мичманами. В воскресенье вечером после ужина курсанты, выстроившись в несколько шеренг – отдельно католики, протестанты и евреи, – маршировали по улицам на вечернюю службу в ближайшие церкви и синагоги. Мы, малолетки, любили промаршировать вместе с ними пару кварталов. Шагая строем, они пели. Я до сих пор слышу их голоса, отражавшиеся от зданий:
Протестантам приходилось идти дольше, чем католикам и евреям, – Риверсайдская церковь находилась дальше, поэтому они чаще попадались мне на глаза. Через много лет я узнал, что одним из мичманов, с которыми я шагал нога в ногу, был молодой парень, только что окончивший Университет Небраски, – тот самый Джонни Карсон[43].
Потом были бомбы. Я всегда был неравнодушен к бомбам, в моем детстве они занимали важное место. Мне было восемь, когда война подходила к концу, я уже ездил в метро один; часто доезжал до Крайслер-билдинг на 42-й улице, где проходила постоянная экспозиция военной техники: джипы, артиллерийские орудия, танк; разная военная форма, знаки отличия и всякие такие интересные штуки. Но главным украшением служила огромная бомба весом 225 килограммов под названием «Блокбастер»[44]. Начиненная взрывчаткой, она была установлена в стойке вертикально – как при падении.
