Я представлял нарастающий пронзительный свист, с каким она приближается к земле – возможно, выпущенная «Б-17»[45], на котором летал мой дядя Том, – и падает, падает, падает на головы немцев, которых я видел в кинохрониках. Но самое яркое мое воспоминание – имена, нацарапанные посетителями выставки на корпусе бомбы: «Вито – Бруклин», «Глория и Эдди», «Сонни ВМС». Маленькие безвестные люди, которые норовят приобщиться к бомбовой мощи – огромной и равнодушной.
Почему бы и нет? Все мы пытаемся нацарапать свое имя на бомбе жизни.
В нескольких сотнях метров от моего дома, в Пьюпин-холле[46] Колумбийского университета, началась замечательная жизнь еще одной бомбы – атомной. В том же году наша бомба прошла испытание на нескольких сотнях тысяч японцев – и прошла на отлично. Мы собрались на Таймс-сквер, чтобы отпраздновать день победы над Японией: окончание одной войны и начало следующей – холодной войны, которая продлится в десять раз дольше и обойдется в сотни раз дороже. Но мы ее тоже выиграем. Черт возьми, воевать мы умеем!
В положенный срок пришлось и мне внести свой вклад в победу в холодной войне: я достиг призывного возраста. При таком населении, как в Нью-Йорке, с призывом возникала одна проблема: добровольцев было так много, что повестка могла прийти в двадцать один и даже в двадцать два года. В таком возрасте это очень некстати, не то что в восемнадцать, поэтому многие шли в армию сами, не дожидаясь призыва. Мало кто из них мечтал попасть в сухопутные войска, но имелся красивый способ избежать этого – поступить в авиацию.
Идея с авиацией выглядела привлекательно. Вас могли включить в группу, которая вылетала и сбрасывала бомбы на коричневых и желтых людей, а потом вы приходили домой, принимали душ и смотрели кино. Да и брат там служил, и форма у них была классная – синяя, а не это блевотное хаки, плюс всякие привилегии на гражданке. Когда я думал о ВВС, то представлял что-то вроде загородного клуба.
Но главное, что побудило меня выбрать авиацию, это конкретная цель – закончить школу диджеев, воспользовавшись законом о льготах для военнослужащих. Забавный ход мысли у подростка – у меня был готовый план действий. В каком-нибудь городке я стану диджеем на радио, добьюсь известности, начну выступать в ночных клубах. Стану комиком, сделаю такое смешное шоу, что поставлю его на Бродвее, а там пойдут и приглашения в кино. Проще простого.
В августе 1954 года я отбыл на службу. Записывать меня пришлось матери, потому что мне еще не было восемнадцати. В пять утра мы с моей невестой Мэри Кэтрин явились на Уайтхолл-стрит, 39, где я доложил о прибытии и принял присягу. Нас посадили в автобус, и мы отправились за пятьсот километров, на авиабазу Сэмпсон возле Рочестера, штат Нью-Йорк. Что странно, в голове тогда вертелось: «Мы улетаем в бескрайнюю синюю даль!»[47] Я трясся в долбаном автобусе, который вкатился в мрачную дыру под названием туннель Холланда[48].
С первых дней службы мне нравилось общаться с черными парнями. В автобусе я разговорился о черной музыке с парнем из Статен-Айленда, его звали Бишоп. Он просветил меня насчет ча-ча-ча и мамбо, который я считал все еще модным танцем. Но он сказал: «Не-а, мамбо – вчерашний день. Обрати внимание на ча-ча-ча. За ним будущее». Первый урок, полученный мной в армии.
Начальная подготовка давалась нелегко, но я был к этому готов. Всегда приходится избавляться от бездельников-любителей, расчищая место для профессиональных, увлеченных бездельников вроде меня. Я вызвался стать участником медицинского эксперимента – всего нас было семьдесят подопытных – по изучению распространения микробов. Мы жили не со всеми на базе, а в отдельном отсеке, в обычных комнатах. Время от времени приходили врачи и брали мазок из горла длинными ватными палочками. В первый раз они пояснили: «Мы проверяем, нет ли среди вас больных».
Позже мы узнали от старшего сержанта Ванелли, чем они на самом деле занимались. Они брали у нас из горла образцы микрофлоры, отмечая, кто в какой комнате и на какой кровати спит, чтобы отслеживать, как передаются вирусы. У них все было вперемешку – чистые ватные палочки, которыми брали мазок, и зараженные, которые уже побывали у кого-то во рту. Это были разные палочки, но тем не менее. Фу, мерзость!
Нас избавили от кучи обязанностей. Можно было даже на построение по утрам не вставать. Построение – это когда каждое звено эскадрильи, одетое по форме, с вычищенными зубами, выстраивается на плацу и проводит перекличку. Нам, подопытным кроликам, разрешалось пропускать его, если хочется, и вообще забить. Такая рань, на улице темень, сентябрь-октябрь на севере штата Нью-Йорк… Забивали мы довольно часто.
Иногда нас вывозили в лагерь, и мы по три дня проводили в палатках. Но когда однажды ночью полил дождь, нас тут же вернули в казармы – не хотели подвергать угрозе такое ценное подопытное подразделение.
