С ними я мог говорить о том, о чем не рискнул бы заикнуться в ночных клубах: о расовой интеграции, Обществе Джона Берча[111], Ку-клукс-клане[112].
Расставшись с Джеком Бернсом, я придумал несколько реприз на общественно-политические темы. Например, такой пассаж про Кеннеди на все случаи жизни:
Стандартная заготовка про Общество Джона Берча:
Про Юг обязательно что-то вроде:
Разумеется, не этого ждала публика в милом клубе «Лейк» в Спрингфилде, штат Иллинойс, или в фантастическом клубе «Коупа» в Кливленде.
Меня раздирали противоречия: как любому артисту, мне хотелось выйти на как можно более широкую аудиторию. И в то же время меня привлекала более узкая тематика: мне нравилось выступать для этих фанатов фолка и будущих хиппи, говорить от их имени.
Времена мы переживали сложные, очень сложные. У нас с Брендой не было ни дома, ни адреса. Оставаясь без работы, мы жили в Дейтоне у родителей Бренды или с моей матерью на Манхэттене. Случалось ночевать и на заднем сиденье машины. А осенью 1962 года Бренда забеременела.
Это было не запланировано. Мы приехали в Новый Орлеан на Мировую серию, и «Янкиз» победили. Мы это дело отметили, а через несколько часов Бренда забеременела (по ее словам, она была абсолютно в этом уверена). Мы вернулись в Чикаго, где я работал в «Плейбое», и – вполне в духе клуба – прошли кроличий тест[114]. Ясное дело, крольчиха умерла.
Беременность протекала замечательно, и на седьмом месяце Бренда поехала домой, в Дейтон, где планировала рожать. В аэропорту ее встретили родители, мать так исхудала, что весила, наверное, килограммов сорок. Бренда переполошилась. У отца спрашивать было бесполезно, он, похоже, и сам ничего не знал. Бренда поехала к семейному врачу: «Что, черт возьми, происходит с моей матерью?»
Он сказал: «Она умирает от рака». Он никому не говорил об этом – ни отцу, ни младшей сестре, никому. А мать Бренды была из тех, кто никогда ни с кем ничем не делится. Но жить ей оставалось считаные недели. Бедняжке так хотелось увидеть нашу малышку – она украсила для нее детскую, нарядила колыбельку, сшила специальное одеяло и детскую одежду. Маленький дворец для новорожденной. Но ее мечте не суждено было сбыться. Вскоре она впала в диабетическую кому и через день умерла.
Пока мать Бренды умирала, родилась наша малышка.
Мы назвали ее Келли.
Теперь нас было трое. Нищих. И бездомных. Мы вернулись на 121-ю улицу, я одалживал деньги у кого только мог: у старых друзей, живших рядом, у Морта Сала, у матери – у всех подряд. С Дугом, моим старым приятелем, у нас был текущий дебетовый счет. Помню, сидели мы с ним однажды на скамейке на пересечении Бродвея и 122-й улицы, прихватив упаковку баночного пива и пару косяков, и расслаблялись. Я уже должен был Дугу шестьсот долларов, но мне нужна была четырехзначная сумма. Я предложил ему: «Ты одалживаешь мне X долларов, которых мне не хватает до нужной суммы, а я обещаю до конца жизни выплачивать тебе процент от моих будущих доходов». Он сказал «о’кей», и больше мы никогда к этому не возвращались.
Чего не скажешь о моей матери, которая могла напоминать бесконечно: «А как же тот телеграфный перевод, помнишь, когда я выслала вам пятьдесят долларов в Чикаго? Сам перевод стоил 2,50. Значит, всего 52,5 доллара». На что я отвечал: «А ты еще вспомни про те кроссовки, которые купила мне в четвертом классе! Где заканчивается родительская забота и начинается кредитор?»
