Я занимался своей работой, писал диалоги. Это было несложно, потому что вначале всегда шло: «Спасибо, Гейл, спасибо, Джон», – и уже от этих двух реплик я танцевал дальше. Если не считать белых брюк, желтых рубашек, полосатых пиджаков и канотье – видимо, так Энди Уильямс представлял родную Айову летом 1890 года, – шоу было довольно приятное. Хотелось верить, что из этого что-то получится.
И в то же время два эти шоу, Джимми Дина и Джона Дэвидсона, мой первый серьезный опыт на сетевом телевидении, открыли мне и другую сторону процесса – все эти многочасовые ожидания, просиживания в пустых телестудиях, пока вокруг все живет своей жизнью, которая вас не касается. В которой вы ничего не понимаете да и не хотите понимать. Время от времени где-то среди софитов голос обращается к кому-то на сцене: «Давай еще раз… Теперь выйдешь справа… Сейчас стой там…» Тягомотина – еще одна движущая сила телевидения.
Это не означало, что страх исчез. Какими бы приятными ни были люди, с каждым новым прогоном страх возвращался. Это очень выматывало, потому что понравиться нужно было всем – актерам, гостям, начальству и персоналу. А потом снова успешно сыграть номер на генеральной репетиции перед теми же людьми (которые один раз все это уже видели), вкупе с техниками и операторами. А впереди еще эфир. Ты уже растратил кураж и энергию, но еще не сделал того, ради чего здесь находишься. Страх и тягомотина. Тягомотина и страх.
Но кое-какую личную выгоду я извлек. Именно в «Летнем мюзик-холле Крафта» дебютировал укуренный почтальон Ал Пауч, в будущем – укуренный метеоролог Ал Слит.
В таком беззубом, пресном, безобидном шоу главный плюс Слита, в моем понимании – а ведь я и
Кто знает, чем объясняла странности Ала команда Джона Дэвидсона и огромная зрительская аудитория (в основном консервативный средний класс) – тем, что ему в голову ударяет вино или что он просто тупой как пробка, эдакая ранняя версия Форреста Гампа.
Но
