Тайвин Ланнистер знал, что между сыном и женщиной-рыцарем робко, но безвозвратно растут чувства. Мог ли он видеть это так ясно, когда Джейме то и дело начинал сомневаться сам? Видел ли, как его старший сын пытался впервые со дня потери руки удовлетворять себя непослушной левой — и только потому, что не смел даже и попробовать прикоснуться к Бриенне? Знал ли это отец? Знал ли про Серсею?
Точно был уверен Джейме, что провидение Тайвина не унаследовал.
Он не хотел быть отцом. Он не мог им быть.
Он хотел, чтобы дети пришли, и они придут; это было так просто, так быстро, зачать их, и приятно, конечно. Они родятся, с ним или без него, и все будут знать, что это — львята. Он хотел держать их на руках. Он хотел, чтобы все видели, что они есть у него, и это его — и Бриенны. Он хотел…
Но только не «Отец». Он умер и похоронен, и — нет, нет, нет. Я не такой. Я не хочу таким становиться.
***
Стоически вытерпев два часа возни с волосами, Бриенна была измотана, как после трехчасового спарринга.
И все же вид в зеркале внушал определенные надежды. Джейме оценил милосердие девиц, отказавшихся маскировать ее шрамы притирками и мазями — это было бесполезно, — но все же мог сказать, что их старания даром не прошли. Пожалуй, женщина в зеркале могла показаться… миловидной. Не красавицей, учитывая шрамы на лице, грубоватые черты и общий растерянный вид, но миловидной.
Платье, конечно, украшало ее больше, чем любые прически и старательно раскрашенное лицо. Платье, выбранное Джейме. Они спорили почти час: аргументы Бриенны касались неразумности больших трат на украшательство в послевоенное время. Аргументы Джейме сводились к сомнительного рода комплиментам и замечаниям относительно ее нового звания леди-командующей — и леди-жены.
— В конце концов, как знать, может, ты уже никогда в них не влезешь, — любовно проворковал он, устроив подбородок ей на плечо и вместе с ней глядя в зеркало — новое любимое развлечение Хромого Льва, — скоро нам предстоит выбрать тебе множество новых нарядов… соответствующих твоему особенно интересному положению, не так ли, женщина?
— Ты опять? — разъярилась Бриенна, хлопая его по руке. Джейме состроил обиженную гримасу:
— Не рушь мои мечты так жестоко! Я только представил себе прекрасную, покорную женушку, чьим круглым животом я смогу таранить себе путь среди придворных…
— Ты уже можешь прекрасно этим заниматься, даже без моего живота, — пробормотала Бриенна, бросая обеспокоенный взгляд в зеркало.
— О чем ты?
— Скоро уродливая дылда превратится в разжиревшую уродливую дылду, — мрачно произнесла женщина.
— О, перестань! Ты не можешь… ты, — он осекся, повернул женщину к себе, — ты действительно так думаешь?
Он знал виноватый вид Бриенны, как сейчас. Такой она всегда бывала, когда кто-то делал ей с придворной любезностью комплименты. Но Джейме не думал, что это относится и к ее беременности. Его чувства по этому поводу были очевидны. Он уже бродил вокруг нее гордый, как настоящий лев. Разве что гривой не тряс и не рычал. Если бы не слезные мольбы Бриенны захлопнуть рот и прекратить бросать двусмысленные намеки каждому собеседнику, лорд Ланнистер уже донимал бы всех разговорами о колыбельках, кормилицах и пеленках, как недавно обрученная чадолюбивая старая дева.
Может, это был единственный ему известный способ справиться с переживаниями. Но все же — Джейме не мог не думать о том, что большую часть трудов и тягот на себя берет Бриенна. Как, впрочем, и прежде.
Он зубоскалил — она спасала ему жизнь после отрубания руки; он оставлял ее с врагами — она дралась с медведем. Но драка с медведем длилась минуты, а ребенка носить ей предстояло еще полгода без малого, как и рожать потом.
— Присядь, женщина.
— Со мной все хорошо, — устало пробормотала Бриенна, но все же села сразу, что лишний раз встревожило Джейме.
Что беспокоит тебя больше всего, женщина? Что, кроме недомогания — хотя и его достаточно было бы; я же вижу. Я вижу, как ты бледнеешь, когда мимо проходят подвыпившие гуляки, благоухающие всеми ароматами похмелья. Я слышу, как тебя тошнит в неожиданное время в неожиданных местах. Я чувствую, как ты ворочаешься ночью и вскакиваешь по нескольку раз. Но есть что-то еще, есть, я знаю.
— Ты уже не влезла в доспехи, женщина? почему такой кислый вид?
— Я не могу упражняться с мечом, — выпалила она, опуская угрюмо глаза, — я… не могу, — она подняла руку, повращала запястьем, — я знаю, что могла бы, но стоит мне поднять его чуть выше, только лишь чуть, и… — Бриенна беспомощно встряхнула руками, морщась, словно от отвращения, — внутри, словно пружина, которая не даёт мне это сделать.
— Только это?
— Джейме! Я была этим мечом! — воскликнула женщина, слезы показались на ее глазах, — все, что я была — это…
И она ахнула, лишенная слов.
Потому что это были его слова — и они оба знали. Не было нужды напоминать.
— Ты всегда будешь больше, чем меч, — тихо сказал Джейме, склоняясь к ней и целуя.
