– Успокойся, Хосе, это не твое дело. У тебя нет слуг, и ты не знаешь, что это такое… Арабы как спруты – расслабляются только тогда, когда их бьют.
Вспомнив о том, что я тоже мусульманин, Андре уточнил:
– Ну… по крайней мере, некоторые из них.
Осознав, сколько в его словах невыносимой мерзости, он вскочил с места, побежал и бросился в море. Мы увидели, как он поплыл, вздымая за собой огромные снопы брызг. В палатке возникла неловкость. Хосе с трудом сдерживал возмущение, на его скулах бешено перекатывались желваки.
Фабрис захлопнул книгу и сурово поглядел на меня:
– Надо было заткнуть ему глотку, Жонас. И не кому-то, а тебе.
– С какой стати? – брезгливо спросил я.
– Арабы. Мне его разглагольствования показались неприемлемыми, и я ждал, что ты поставишь его на место.
– Он и так на своем месте, Фабрис. А вот где мое, я не знаю.
С этими словами я схватил полотенце, вышел на дорогу и стал ловить попутку в Рио-Саладо. Фабрис подошел ко мне и попытался отговорить возвращаться домой так рано. Я чувствовал в душе глубокое отвращение, и пляж вдруг показался мне таким же негостеприимным, как необитаемый остров… В этот момент покой отдыхающих нарушил четырехмоторный самолет, пронесшийся на бреющем полете над холмом. За ним тянулся шлейф дыма.
– Он горит! – с убитым лицом закричал Хосе. – Вот-вот упадет…
Терпящий бедствие самолет скрылся за пригорком. На пляже все повскакивали с мест, приложили козырьком к глазам руки и замерли в ожидании взрыва или столба огня, который указал бы на место падения… Ничего. Самолет полетел дальше, сопровождаемый какофонией двигателей, но не упал, к всеобщему облегчению.
Может, это было дурное предзнаменование?
Несколько месяцев спустя, 7 октября, когда на обезлюдевший пляж опустился вечер, на горизонте показались чудовищные тени… Британо-американское вторжение в Северную Африку началось.
– Три выстрела! – взревел на городской площади Пепе Ручильо, обычно не любивший бывать на публике. – Что случилось с нашей доблестной армией?
В Рио-Саладо известие о высадке союзнических войск восприняли как град в самый разгар страды. На крыльце мэрии собрались мужчины. На их лицах явственно читались недоверие и гнев. Те, кто опешил больше других, уселись прямо на тротуаре и в отчаянии хлопали себя руками по коленям. Мэр бросил все дела и заперся у себя в кабинете, ближайшие соратники утверждали, что он постоянно созванивается по телефону с военными властями оранского гарнизона.
– Американцы здорово над нами посмеялись, – кипятился первейший городской богач, – пока наши солдаты ждали нападения в бункерах, вражеские суда обогнули наши оборонительные рубежи, обошли Львиную гору и беспрепятственно высадились в районе Арзу. Затем ускоренным маршем выдвинулись в Тлелат, не встретив на своем пути ни одной живой души, и атаковали Оран с тыла… Наши еще ждали американцев у скал, а те уже дефилировали по бульвару Маскара. И прошу обратить внимание: ни намека на столкновение! Враг вошел в Оран, как на какую-нибудь мельницу… Чего же нам теперь ждать?
Весь день по городу с головокружительной скоростью распространялись слухи. И с той же молниеносной быстротой опровергались. Наступила ночь, но этого никто не заметил, и многие вернулись домой только на рассвете, полностью сбитые с толку, – некоторые клялись, что слышали в виноградниках рокот танков.
– Что на тебя нашло, почему ты так долго не возвращался домой? – принялась выговаривать мне Жермена. – Я с ума схожу от беспокойства. Что произошло? Вся страна в огне, повсюду льется кровь, а ты где-то болтаешься.
Дядя по такому случаю вышел из своей комнаты и теперь сидел в кресле в гостиной, не зная, куда девать пальцы.
– Это правда, что у нас высадились немцы? – спросил он меня.
– Нет, не немцы – американцы…
Он нахмурился.
– Почему американцы? Что им здесь делать? – Дядя резко выпрямился, высоко задрал нос в приливе неизмеримого презрения и гневно прогремел: – Пойду к себе. Когда они будут здесь, скажите, что я не желаю их видеть. Если им так хочется, пусть подожгут дом.
Предавать наше жилище огню никто не стал, и ни один авианалет не потревожил покой окрестных полей. Один-единственный раз в соседнюю деревушку Буджар забрели два сбившихся с дороги мотоциклиста. Развернувшись, они поехали обратно. Одни утверждали, что это были германские солдаты, другие божились, что американские, но, поскольку вражеских войск вблизи не видел никто, на спорах поставили крест и вернулись к повседневным делам.
Первым в Оран отправился Андре Соса. А вернулся, потрясенный до глубины души.
– Эти американцы покупают все подряд! – заявил он нам. – Война не война, но они ведут себя как туристы. Они заполонили собой все: бары, бордели, еврейские кварталы и даже Виллаж-Негре, хотя начальство запрещает им там появляться. Их интересует все: ковры, циновки, фески, бурнусы, роспись по ткани. Они даже не торгуются. На моих глазах один из них врезал какому-то коннику арабской кавалерии и отобрал у него ржавый штык времен Первой мировой войны.
В качестве аргумента Деде вытащил из заднего кармана брюк банкнот и положил его на стол.
