Это как день посреди ночи полностью

Андре пригласил всю молодежь Рио-Саладо на открытие своего бара. От сына Хайме Хименеса Сосы чего-либо подобного никто не ожидал. Воображение скорее рисовало, как он, прямой как струна, шагает по полю в своих феодальных сапогах, подгоняет пинками сезонных рабочих и мечтает о безраздельном владении олимпом… Известие о том, что он будет хозяином питейного заведения и станет открывать пивные бутылки, лишала нас дара речи. По правде говоря, после возвращения из Соединенных Штатов, которые он самым потрясающим образом исколесил в компании со своим дружком Джо, Андре очень изменился. Благодаря этой стране он осознал некую ускользавшую от нас реальность, которую, не без религиозного трепета, называл американской мечтой. Когда его спрашивали, что конкретно он понимает под этой самой «американской мечтой», Андре важно надувал щеки, вразвалку расхаживал по комнате, кривил рот и отвечал: жить как хочется, ломая любые запреты и условности. Андре имел совершенно четкие представления о том, что ему хотелось до нас донести, беда лишь в том, что его педагогические способности оставляли желать лучшего. Но вот что явно просматривалось в его начинании, так это стремление осовременить присущие нам привычки провинциалов, выросших под влиянием дедов и отцов. Беспрекословно во всем подчиняться, бунтовать только тогда, когда это позволено, дожидаться праздников, чтобы выбраться на люди из своей дыры, – все это было для Андре неприемлемо. Он утверждал, что общество славится юношеским пылом, а в непосредственности и дерзновении молодости черпает свежие силы и кровь. Однако для нас юность была всего лишь восхитительным балластом, неразрывно связанным с доведенными до автоматизма традициями давно ушедших времен и совершенно несовместимым с сегодняшним днем – победоносным, требующим храбрости, призывавшим бурлить энергией, чтобы тебя не стерли в порошок, – в то время как в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско и Нью-Йорке молодые люди повсюду ломали нерушимые стереотипы сыновнего почитания, чтобы освободиться от семейного ига и взлететь на собственных крыльях, пусть даже с риском разбиться, подобно Икару.

Андре был убежден, что ветер переменился, и флюгер теперь указывает нам всем американский путь. В его понимании здоровье нации теперь покоилось на жажде завоеваний и революций. А в Рио-Саладо одни поколения сменялись другими, и все они были похожи друг на друга как две капли воды. В умах требовалось провести срочные реформы. Чтобы вырвать нас из пучины устаревших представлений, со временем превратившихся в инстинкт стадного подчинения, и окунуть наши души и тела в бурлящий котел жизни, Андре для начала не придумал ничего другого, кроме как открыть снек-бар в калифорнийском стиле.

Этот снек-бар располагался за винными погребами Р. К. Крауса, на самой окраине городка, на том самом пустыре, где детьми мы играли в футбол. На укатанном щебне под зонтами стояло два десятка столиков, окруженных белыми стульями. При виде ящиков с вином и лимонадом, корзин с фруктами и мангалов во всех четырех углах двора мы немного расслабились.

– Нажремся до отвала, – восторженно заявил Симон.

Вокруг столов суетились Желлул и другие слуги, они стелили скатерти, расставляли графины и пепельницы. Андре вместе со своим кузеном Хосе красовался на крыльце бара – ковбойская шляпа небрежно сбита на затылок, ноги широко расставлены, большие пальцы засунуты за ремень брюк.

– Тебе придется купить целое стадо быков, – бросил Симон Андре.

– Тебе что, не нравится мой бар?

– Да так, выпить-закусить, не более того.

– Тогда ешь, пей и помалкивай…

Он спустился с крыльца, чтобы прижать нас к своей груди, и, воспользовавшись этими дружескими объятиями, цапнул Симона за промежность.

– Эй-эй! – запротестовал тот, отпрянув. – Не тронь семейное достояние.

– Это же настоящее сокровище! Бьюсь об заклад, что на блошином рынке за твое хозяйство и ржавого гвоздя не дадут, – рассмеялся Андре, подталкивая нас троих к бару.

– На что спорим?

– На что хочешь… Значит, так: сегодня вечером при едут милые девицы, и, если хоть одна из них на тебя западет, я оплачу вам номер в отеле. Могу даже в «Мартинесе».

– Заметано!

– Деде у нас как пулемет, если заведется, уже ничем не остановишь, – напомнил Хосе, для которого кузен был образцом справедливости и мужества.

С этими словами он, удовлетворенный, что польстил старшему брату, затронув самую чувствительную струнку его души, отошел в сторону и дал нам пройти.

Андре повел нас показывать свою «революцию». Ничего общего с традиционными в наших краях кафе. Бар сверкал всеми цветами радуги, за стойкой висело огромное зеркало, на поверхности которого филигранью был обозначен призрачный квадратный силуэт моста Голден-Гейт. Перед ней стояли высокие, обитые кожей мягкие табуреты. Латунные полки ломились от бутылок и изящных безделушек, всевозможных достижений бытовой техники, а также коллекции неоновых вывесок известных мировых брендов. Большие портреты голливудских актеров и актрис украшали стены.