Адам посмотрел на отметки, которые стал выцарапывать на краске, покрывавшей плинтус, словно заключенный, считающий себя обязанным отмечать заточение, разрушая отцовский дом. Он торчал здесь уже сорок семь дней, и конца-края не было видно. Локдаун. Карантин. Великая катастрофа. Хрень. У происходившего было много названий. Вот так: группа начала набирать ход, играла по студенческим городкам по всей стране, учеба была полностью заброшена, потому что никому не нужен диплом для временных подработок, и – бац! – живая музыка полностью уничтожена пандемией библейских масштабов. Это было почти смешно, вот только ничего смешного в этом не было. Университет закрылся за неделю, всех распустили по домам, лекторы выступали перед пустыми аудиториями, на электронную почту сыпались противоречивые распоряжения, студентов забирали паникующие родители, немолодые преподаватели болезненно осваивали чтение лекций по видеосвязи. «У вас звук выключен, профессор». За ним приехала Оливия. И вот он здесь, заперт в одном доме с отцом, не-мачехой и сестрой. Делия, его не-сестра и не-девушка, уехала домой, чтобы заботиться о бабушке и дедушке, которым по возрасту было запрещено выходить даже в магазин. Она была просто великомученицей: выкладывала в соцсети бесконечные посты о том, как можно максимально эффективно использовать имеющееся время, пекла хлеб и варила варенье из фруктов, собранных в огромном саду у бабушки и дедушки, учила их простым йоговским упражнениям и неустанно повторяла, какие они милые. Легко переносить локдаун, когда живешь в огромном особняке с садом. Его раздражало то, что он скучал по ней.
Для него то, что произошло между ними той ночью в студенческом городке год назад и по-прежнему происходило время от времени, не имело смысла. Все начиналось как своего рода способ послать подальше отца, даже Оливию, как нарушение неписаного правила, выход за установленные рамки, но теперь это было уже что-то другое. Господи! Конечно же, она ему нравилась: она была красивая, умная, утонченная, не велась на его болтовню, и почти запретна, учитывая отношения в семье. Но чего она хотела от него? Он понимал, что она видит в нем притягательно сломленную душу, веселого, остроумного и красивого парня и чувствует, что он понимает ее как никто другой. Понимает, что, несмотря на все достижения, внешность идеальной блондинки и растущее число подписчиков, она тоже сломлена. Но достаточно ли этого? Мог ли он удержать ее, особенно если они не виделись месяцами? Его сводило с ума ощущение, что с каждым пролетающим днем он теряет свою музыку, будущее и… ладно, свою девушку. Как неловко так думать о ней, когда на самом деле она – не его девушка. Но ему хотелось, чтобы это было так.
Адам пару раз мимоходом говорил Оливии, что, возможно, ей хотелось бы повидать свою дочь в «эти тяжелые времена», как все стали писать в письмах, но не мог настаивать: Делия не хотела, чтобы мать узнала, что они с Адамом поддерживают связь (иными словами, не упускали возможности потрахаться каждый раз, когда могли выбраться из своих университетов, между которыми не было прямого сообщения). Оливия просто настаивала, что они обязаны следовать правилам, как бы им лично ни хотелось повидаться с другими. У Адама сложилось впечатление, что она испытывала облегчение оттого, что есть железобетонный повод оставаться дома, избегая встреч с родителями и, да, даже с Делией.
Ему хотелось видеть ее. Никогда прежде он не испытывал подобного чувства к девушке – слишком часто они оказывались загадками, которые он мог разгадать за одно или максимум за три свидания: умницы, глупышки, аристократки и простушки, богатые горожанки, бедные деревенские девчонки, он знал их всех, и ни одна не могла его удивить, но Делии это каким-то образом удалось. Может быть, дело было в необходимости хранить тайну, некоторой неправильности. Может быть, дело было в ее длинных светлых волосах, исходивших от нее ароматах трав и крема для рук, закрытости ее внутреннего мира, до которого он не мог дотянуться, как будто она всегда отстранялась от него. Когда-то, ребенком, он дважды сделал ей больно. Она не хотела позволять ему делать это снова, и это, по правде сказать, его утешало. Он устал ломать все, к чему ни прикасался.
